Полугород (ЛП), стр. 71

— Что вы знаете о клубе в Астере под названием «Лихорадочный сон»?

Декан Дрисколл подается вперед на дюйм, на его губах играет тень улыбки. — Я знал, что вы сообразительны.

Мое сердце пропускает удар. — Владелец криминальный авторитет, он девиант?

— Не уверен. Этот парень не высовывается. Он глубоко в карманах у мэра Астеры, у гендиректоров и председателей… Они хорошо охраняют его личность. Все криминальные операции проводятся под его псевдонимом — Белый Олень.

Белый Олень… Разве Нора не говорила о том, что он один из крупнейших торговцев маком в Астере? Все эти граффити с белыми рогами к югу от Разлома… Разве Ингрид, другая охотница из группы полевой подготовки Рида, не боялась его?

— Даже если бы мы смогли найти его, — говорит Дрисколл, — Старейшины не хотят, чтобы мы его устраняли.

— Что? Кто-то ведет кучу нелегальных торговых дел и бизнес из ночного клуба Астеры, который посещают и смертные, и охотники, а Старейшины поручили вам и охотникам Цитадели оставить его в живых… Почему?

— Ваши догадки не хуже моих. Старейшины — не самая откровенная компания. Но если бы этот Белый Олень покусился на Харкер… — Лицо декана искажается от сдерживаемой ярости. — Я бы определенно настоял на решении вопроса.

Я собираюсь с духом. Я зашла слишком далеко. — В ночь, когда призраки напали на Элкфор, школу покинула моя подруга. Китти Бриггс. Но её прощальное письмо было подозрительным…

— Подозрительным?

Я делаю вдох. — Многое в её исчезновении было не так однозначно, как казалось.

Декан кряхтит, обхватывая голову руками. — Всё лучше и лучше.

Я кривлюсь. Я не завидую тому, какой выдался день у этого человека. — А сегодня, с Лайрой… обе девушки часто посещали тот клуб. «Лихорадочный сон».

Выражение лица декана не меняется, пока он слушает, но всё его тело напряглось, как струна арфы.

— Я не могу точно сказать вам как, но я знаю, что кто-то украл асфодели, которые хранятся в Харкере. Тот, кто это сделал, оставил улики, подтверждающие, что он тоже проводит время в «Лихорадочном сне». Я не знаю, внедряется ли этот Белый Олень в школу…

— Это невозможно. Если он смертный, у него не было бы способа попасть внутрь. А девианты не могут получить доступ к кампусу без изменения защитных чар…

— Ладно, тогда, возможно, какой-то студент работает его сообщником. Или профессор. Всё это кажется слишком странным, чтобы быть не связанным между собой.

Декан скрещивает руки. Они покрыты шрамами так же густо, как и татуировками. И это не бледные белые линии — рваные шрамы, неровные участки кожи, ожоги и отметины. — Китти кузина Питера, верно?

— Та самая.

Я не уверена, способен ли декан улыбаться, но его губы слегка дергаются, когда он потирает шрам на шее. — Он хороший парень. Умнее любого студента здесь и храбрее большинства.

— Думаю, он согласился бы с вами только по первой части.

Декан пожимает широкими плечами. — Так даже лучше. Если бы он знал, насколько он силен, он был бы невыносим.

Улыбка дергается в уголках моего рта, и я чувствую странный укол в сердце. Несмотря на всю свою грубость, декан Дрисколл действительно напоминает мне папу. Суровый снаружи и еще более суровый внутри, но под этим, возможно, скрывается слой чего-то теплого. Даже зная, что они были близки, я не могу заставить себя сказать ему, что его товарищ по команде был моим отцом. Старые привычки умирают с трудом, полагаю, но пока я не выясню, почему именно мой отец сменил имя и скрывал от меня Харкер, я не могу позволить никому, кроме моих друзей, узнать, что я его дочь. Даже Риду.

Тем не менее, я не могу удержаться и говорю: — Мой папа тоже играл в лакросс. — Я указываю на клюшку декана на стене хижины. — У меня на стене висит его клюшка точно так же.

— Бьюсь об заклад, он очень гордится тобой.

Эти простые слова сдавливают мне горло от эмоций. Я кашляю один раз, чтобы прочистить его, и произношу: — Гордился.

Я не добавляю того, что следует за этим в моей голове. Кто знает, гордился бы он до сих пор? Но декан Дрисколл будто понимает это по выражению моего лица.

— Где бы он ни был сейчас, я уверен, что он всё еще гордится.

— Я не уверена, что оправдала его наследие. Я изо всех сил пытаюсь… быть той, кем, как я думаю, он хотел меня видеть.

— Судя по тому, что я вижу, вы справляетесь отлично. Спасибо, что пришли ко мне с этой информацией, мисс Аббот.

Я встаю, чтобы уйти. — Что вы собираетесь делать с Белым Оленем?

— Подам апелляцию Старейшинам. Заставлю их изменить позицию по отношению к этому парню, чтобы мы могли расследовать исчезновения Китти и Лайры. Выясним, девиант он или какой-то смертный криминальный авторитет. Буду избивать их до потери сознания, пока они не признаются, почему укрывают его от нашей расправы. — Когда я оторопело смотрю на него, он хмурится. — Шучу, конечно.

— Они и раньше вас не слушали.

Дрисколл почесывает бороду, затем внимательно смотрит на меня. — Я докажу им, что он был причастен к исчезновению этих девушек, как вы и сказали. И к краже асфоделей с территории Харкера…

— Ну, спасибо, — говорю я у двери, кровь пульсирует в жилах. Я знаю, что должна сделать. — За всё.

Но Дрисколл встает. — Мисс Аббот. Вам запрещено идти в «Лихорадочный сон». Это ясно? Моя работа — заботиться об этих студентах. Не ваша.

— Я знаю, — заверяю я его. — Мне бы и в голову такое не пришло.

Его брови сдвигаются. Этот взгляд беспощаден. — Мисс Аббот…

Но я уже за дверью. Я смогу найти доказательства того, что Лайра и Китти связаны с этим клубом, даже не дыша одним воздухом с этим Белым Оленем. Я — машина по добыче улик. Когда я принесу эту информацию декану, у Старейшин не останется выбора, кроме как позволить ему и охотникам Цитадели прикончить этого ублюдка.

И даже если Рид не пойдет со мной, я буду не одна.

Покидая коттедж, я отправляю Софии сообщение: «Всё еще в силе насчет «Лихорадочного сна» сегодня?».

Она отвечает через минуту: «Определенно. Встречаемся у Врат через 20? Можем поехать ко мне в город, чтобы подготовиться».

«Есть, капитан. Я возьму для тебя белый комплект-двойку».

«Ладно», — пишу я в ответ, зная, что спорить с королевой-консортом вечеринок бесполезно.

Через минуту она добавляет: «Приготовься. Он с блестками».

Чувство безысходности пронзает меня. Ну конечно, с блестками.

ГЛАВА 39

Как только мы с Софией входим в квартиру, я понимаю: что-то не так.

Я чувствую, как у нас обеих на затылке встают волосы. Где-то плачет Пенни. Громкие, надрывные рыдания. Хаунда нигде не видно.

— О боже, — бормочу я.

Ужас пожирает меня, когда мы обе проносимся мимо кухни к её комнате. Квартира небольшая. Мой бег длится меньше пяти секунд. И всё же это самые худшие пять секунд в моей жизни с тех пор, как я увидела смерть отца.

Я добираюсь до двери её спальни за мгновение до того, как мы с Софией распахиваем её настежь. Там, на кровати, сидит Пенни. На лице маска, в руках миска с пастой, она смотрит фильм, где два человека, промокшие под проливным дождем, кричат о письмах. Когда она видит нас с Соф, тяжело дышащих в дверном проеме, она ставит фильм на паузу и вытирает глаза.

— Привет, девочки, — шмыгает она носом. — Будете спагетти?

София выругалась на выдохе, прислонившись к дверному косяку.

— Ты плачешь так, будто тебя топором убивают, ты в курсе?

Пенни молча кивает, её губа дрожит, и новые слезы начинают наворачиваться на глаза.

— О господи, — вздыхает София, прежде чем обойти меня и забраться в кровать к Пенни. Она забирает миску с пастой — размером больше её головы — и накручивает себе порцию на вилку.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Пенни должна была оставаться у Клода, пока я не выясню, действительно ли девиант ворвался в наш дом, чтобы сбить меня со следа в Харкере.

— Мы с Клодом расстались. Он встретил кого-то в Париже. Самое ужасное, что она, судя по всему, замечательная. Работает в индустрии моды, и у неё есть пудель по кличке Масло.