Полугород (ЛП), стр. 70

— Ничто из того, что мы делаем, не безопасно. — Когда губы Рида не размыкаются, оставаясь тонкой линией, я делаю многозначительный шаг вперед. — Что ты имеешь в виду?

Тишина разрывает комнату.

— Что ты знаешь, Рид?

Мгновение Рид молчит. Я не могу понять, размышляет он или ждет, что я скажу что-то еще. В конце концов он выдает: — Только то, что владелец занимается наркотиками и оружием через этот клуб. Наемные убийцы, отмывание денег… Вершина преступного мира Астеры.

Я свирепо смотрю на него. — Ночной клуб, чей владелец замешан в преступности высшего уровня, и тот факт, что студенты Харкера, которые ходят туда, пропадают? И мак из этого клуба был найден в комнате, где были украдены асфодели — один из нескольких недостающих ингредиентов для самого смертоносного заклинания в мире? И ты говоришь мне не ходить туда?

— Это не ему решать. — София уже достает свой компактный арбалет из нашего шкафа со снаряжением.

— Не путай храбрость с безрассудством, Валентайн. Я видел, как ты сражаешься. Ты думаешь, что ты смелая, но… — взгляд Рида суров. — Нет ничего смелого в том, чтобы плевать на то, выживешь ты или умрешь.

— Эй! — огрызается Питер.

У меня перехватывает дыхание. — Рид…

Его челюсть лишь сильнее напрягается. — Она играет с вашей жизнью.

Я прикусываю щеку, чтобы подавить ярость. — Я сама могу позаботиться о своей жизни.

София кивает самой себе, держа стрелы в руках. — Эй, Рид?

Рид поворачивается к ней, выглядя измотанным. — Да?

— Пошел ты.

Эллиот смеется. Рид встает из-за стола, сжав кулаки.

— Ладно, — вздыхаю я. — Давайте все просто остынем…

Но Рид качает качает головой, будто мы — непослушные дети. — Харкер раз за разом проверял «Лихорадочный сон». Ни следа деятельности девиантов. Это просто не то место, где я хочу, чтобы вы, кто-либо из вас, проводили время, если студенты, которые туда ходят, в итоге пропадают.

— Ладно, — уступаю я. — Пойдем с нами?

— Категорически нет. Я бы не повел вас туда, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

— Ой, да ладно тебе. Это драматично.

Он в изнеможении проводит рукой по лицу. — Ты не спасешь своего отца, спасая этих девчонок, Вив.

София и Питер одновременно втягивают воздух. Что-то внутри меня немного ломается.

Эллиот качает качает головой. — Сегодня все получают удары.

Но мое сердце колотится, и потребность сражаться нарастает под кожей. — Я пойду, нравится тебе это или…

— Неужели ты не можешь хоть раз, — огрызается Рид, — сделать то, о чем я тебя прошу?

Это звучит как удар с разворота. В моей жизни достаточно людей, говорящих мне, чего я не могу или что делаю неправильно. Я знаю, кого я могу, а кого не могу спасти. Я также знаю, что как бы я ни не хотела лгать Риду, он никогда не позволит мне пойти по этому следу.

Я позволяю своему лицу стать непроницаемым. Позволяю ему думать, что его последние слова окончательно меня подавили. Затем тихо произношу: — Ты должен поклясться, что проверишь это место.

— Конечно. Дай мне пару дней.

— Ладно. — Я уже тянусь за сумкой. Пора убираться отсюда.

Я вылетаю из комнаты без единого слова.

— Вив! — В коридоре рука Рида обхватывает мое предплечье, притягивая назад. — Черт, Вив. Ты мне дорога.

Несмотря ни на что, мое сердце переворачивается. Но всё, что я могу — это вырваться из его хватки. Мне нужно уйти от Рида. Подальше от жала его слов. От чувства вины за то, что я лгу ему. — Мне просто нужно немного пространства, хорошо?

Лестницы Элкфора проносятся мимо меня, когда я спешу вниз, к выходу. Новость об исчезновении Лайры повергла Харкер в хаос. Студенты шепчутся в тумане паники. Я проверяю телефон и вижу письмо, сообщающее, что все занятия, проходящие вне стен Старого Кампуса, откладываются на неопределенный срок. Это значит — никакого Колизея и полевых тренировок, все спортивные мероприятия отменены. Ничего, что могло бы привлечь толпу. Половина моих профессоров присылают письма с пересмотренными учебными планами на фоне звонков от обеспокоенных родителей.

Проходя через ротонду, я зацепляюсь взглядом за стеклянную витрину.

Я прохожу мимо этого фото моего отца каждый раз, когда вхожу в школу или покидаю её. Обычно, несмотря на то, что произошло здесь или вскоре после, что заставило его сменить имя, снимок разливает по мне утешительное тепло. Он ходил по этим коридорам. Бегал по этим полям. Заводил здесь друзей, учился и стал тем человеком, который меня вырастил.

Но сегодня черно-белое фото вырезает что-то мрачное и болезненное прямо в моем сердце. Всё, что я чувствую — это стыд. Рид был прав: я не смогла помешать похищению Лайры. Я не смогла найти Китти. Я не смогла спасти папу. Кто-то в Харкере варит Сирабракс, а я не сделала ничего, чтобы их остановить. Я даже не докопалась до того, кто убийца моего отца, а это была единственная причина, по которой я вообще пришла в эту школу. Может быть, если бы я не тратила столько времени здесь на дружбу и на то, чтобы принять свою сущность… влюбляясь в демона из Выводков… я была такой эгоисткой.

— Тебе было бы стыдно за меня, — бормочу я зернистому изображению.

Но мой отец лишь сияет, поднятый на плечи двух товарищей по команде: номер пятнадцать и номер двадцать шесть. Его лицо покрыто потом и грязью, а в руках он высоко держит клюшку для лакросса с той слепой радостью, которую чувствуешь лишь долю секунды. Момент сразу после «О черт, я сделал это» и прямо перед «И что теперь?». Это напоминает мне то фото в моей квартире, которое я так люблю. Фото девочки на качелях за мгновение до того, как она спрыгнет. Триумф в её глазах от того, что она приняла такое смелое решение, за волосок до того, как подкрадется страх.

Такой кадр непросто поймать. Любопытство и, возможно, капля зависти заставляют меня подойти ближе, чтобы узнать имя фотографа. Я наклоняюсь так близко, что мое дыхание туманит стекло, и мне приходится вытирать его запястьем.

Я щурюсь на табличку внизу: «Дэвид Каддел приносит победу «Метким стрелкам» в чемпионате Харкера по лакроссу, 1994 год. Также на фото: номер пятнадцать, Тим Хокинс; номер двадцать шесть, Эдгар Дрисколл. Фотограф Стиви Ланкастер».

Эдгар Дрисколл… Декан? Был другом моего отца? Теперь, когда я думаю об этом, в этом есть смысл. Если бы мой отец был жив, они были бы ровесниками. У них схожая манера поведения. Суровая, но не злая.

Я изучаю изображение его и Эдгара, улыбающихся друг другу. Возможно, самой большой моей ошибкой было то, что я вообще не доверилась декану. Зная, что отец намеренно скрывал от меня это место, сменил имя после выпуска… я так не хотела доверять здесь никому, кроме Рида и моих друзей. Но Рид доверял Эдгару Дрисколлу в свои самые мрачные моменты. И мой папа тоже ему доверял. Фотография может рассказать о многом. Я вижу уважение и восхищение в их глазах.

Пришло время попросить о помощи.

***

Солнце зашло, и воздух стал холодным, как бессонная ночь, когда я добралась до коттеджа декана. Мои суставы ноют, а дыхание вырывается облаками клубящегося пара. Я стучу в дверь декана один раз, и хотя слышу, как на плите поет чайник, декан не спешит отвечать. Мне приходится несколько раз постучать костяшками пальцев — уже саднившими от ледяного ветра — прежде чем он резко распахивает дверь. Его глаза обведены красным, борода колючая и неопрятная, как дикая трава.

— Мисс Аббот, — кряхтит он.

— Тяжелый день?

Он потирает заросшую бородой челюсть. — Можно и так сказать.

— Кажется, я знаю, где Лайра Рот. Можно войти?

Его суровые глаза расширяются, но он отступает в сторону и жестом приглашает меня войти. Внутри я сажусь на его потрескавшийся кожаный диван. Его хижина обставлена лучше, чем у Рида. Она больше, конечно, и наполнена горшечными растениями и маленькими садиками с травами на подоконниках. Более изысканная, но всё же грубоватая, с шкурами животных, толстыми термоодеялами и парой перепачканных грязью ботинок у двери. На стене висит клюшка для лакросса, совсем как у моего папы в моей комнате. Чайник всё еще истошно кричит на пузатой печке, и он топает туда, чтобы выключить его, прежде чем сесть напротив меня.