Полугород (ЛП), стр. 62

***

К десяти часам вечера рана всё еще сочится сквозь повязку. Когда я отклеиваю тонкие белые слои, глубокая борозда на моей коже пускает струйки крови по всей руке. Я роюсь в нашей деревянной аптечке и обнаруживаю, что использовала всю марлю. Черт.

Мне нужны швы, но рана расположена слишком неудобно на руке, чтобы я могла наложить их сама, а в лазарет я не пойду. Даже если пикси могли бы подлатать меня быстро и безболезненно своими силами… они записывают каждую травму. Это означало бы доложить школе, что их собственный инструктор по бою был тем, кто меня полоснул.

София на игре у Эллиота, Питер прямо сказал мне, что не может даже иголку в руках держать, не то что втыкать её в кого-то… и у меня начинает кружиться голова — не самый лучший знак. Инстинкт самосохранения, кажется, всё-таки берет верх над гордостью. Хотя, думаю, лишь на волосок.

Я заново перевязываю рану и плетусь по коридору в своих подвернутых спортивках Харкера с аптечкой в руках. Оказавшись на улице, я понимаю, что слишком холодно для одной тонкой черной футболки, но я уже на полпути через Старый кампус. Я знаю: если развернусь сейчас, у меня не хватит духу закутаться и проделать весь этот путь снова. Нужно воспользоваться этой решимостью, подпитанной потерей крови.

Я стучу один раз в дверь его коттеджа. Когда Рид не отвечает на второй стук, я начинаю беспокоиться. Что, если кто-то узнал, что он ранил студента, и его отстранили? Что, если кто-то прознал, что он искал для меня тот скрытый сад? Может, это паранойя пускает корни, но внезапно я начинаю лихорадочно колотить по дереву так сильно, что одинокий фонарь над дверью дребезжит, как живой. Не дождавшись ответа, я дергаю дверную ручку, крутя её туда-сюда, пока не слышу щелчок и не понимаю, что сломала механизм. Теперь уже поздно.

С сердцем, бьющимся как у кролика, я вваливаюсь внутрь.

Лужицы водянистого лунного света раскрашивают маленькое пространство бледными полосами. Шаткий стол и два стула. Простой деревянный стол, пустой, если не считать одних политических мемуаров с загнутыми уголками. Брошенная пара кроссовок и шум…

Душа.

Он в душе.

О боже, Рид принимает душ, а я вломилась к нему домой как маньячка.

Всё нормально, я просто выйду и постучу снова через дес…

Вода в ванной выключается, и секунду спустя поток пара врывается в прохладную комнату. Когда он рассеивается, появляется Рид — в одном полотенце, с выражением полного шока на лице.

ГЛАВА 35

Волосы Рида влажные и зачесаны назад, его плечи и пресс блестят.

— Я вломилась в твой дом. — Лучше сразу выложить всё как есть, верно?

Тень усмешки промелькнула на его лице. — Я это вижу.

— Это вышло случайно. Я… волновалась за тебя.

Сейчас трудно говорить и одновременно смотреть на него. Тело Рида такое… мужское. Каждый дюйм загорелого, подтянутого живота. Каждый изгиб от плеча до запястья… мокрые волосы, аромат лимонной травы, вторгающийся в мои чувства. Это почти выше моих сил.

Веселье исчезает с его лица. Его кулак сжимается на полотенце. Теперь, когда я в упор смотрю на него, он выглядит довольно измотанным. Будто часами расхаживал по комнате. Или выпил слишком много кофеина. Его глаза смягчаются, когда он видит мою руку.

— Я ждал тебя.

От этих слов мое сердце пускается вскачь, но он поворачивается к столу, и я замечаю его собственную аптечку, лежащую сверху.

— Я настолько предсказуема? — Я переминаюсь с ноги на ногу. С него капает вода на паркетный пол.

— Нужно нечто из ряда вон выходящее, чтобы затащить меня в лазарет. Потеря сознания, остановка сердца…

— Знаешь, как говорят: «Упрямство — путь к божественности». — Я болтаю без умолку.

Рид сводит брови. — Разве так говорят?

— Нет, не думаю. — Мои глаза изучают потолок. — Ты не мог бы надеть что-нибудь или типа того?

Его голос становится на тон ниже, когда он спрашивает: — Банные полотенца — это твой новый костюм дьявола?

Мои глаза проигрывают битву и опускаются к небольшой выпуклости, где что-то длинное и тяжелое прижимается к махровой ткани. — Вроде того.

Его губы дергаются, и меня прошибает искра безумного удовлетворения. Ой-ой.

Когда он возвращается из ванной в спортивных штанах и рубашке с длинным рукавом, он снова окидывает взглядом марлю на моей руке. — Присядь, — говорит он, похлопывая по углу стола, будто я ребенок на приеме у врача.

Это неявное требование — его уверенность в том, что я сделаю всё, что он скажет — заставляет мое тело гореть. Мысль о том, чтобы оказаться во власти его воли. Этих «ой-ой» сегодня вечером предостаточно. Надеюсь, это из-за потери крови.

Пока я иду к нему, он направляется запереть дверь коттеджа и осматривает мою «работу». Как только он касается дверной ручки, она со звоном падает на пол.

— Я заплачу за это, — говорю я, морщась.

— Я думал, на твоей работе мало платят.

— Кто тебе это сказал?

Рид поднимает взгляд, пойманный с поличным. — Я… поспрашивал о тебе. Хотел убедиться, что с тобой всё в порядке после… выходных.

— После разрыва, ты имеешь в виду.

Он тяжело сглатывает, не отрывая глаз от сломанной ручки. — М-гм.

Я цокаю на него, чтобы скрыть то, что его забота делает с моим желудком. — Вечно ты преследуешь.

Я взгромоздилась на угол его безупречно чистого стола, так что мои ноги болтаются, как у пятилетнего ребенка. Он моет руки в кухонной раковине, а затем включает один тусклый светильник, который освещает только меня. Когда он подходит, он разматывает старую марлю на моей руке, и его близость вызывает у меня головокружение. Мои глаза находят луну в окне над раковиной. Что угодно, только не его точеное, до безумия красивое лицо.

Рид берет чистую ткань и плотно прижимает её к ране. Когда я вздрагиваю, его глаза следят за едва заметными движениями моего тела. Его рука успокаивающе проводит по моему предплечью, задерживаясь на запястье чуть дольше, чем нужно.

— Без куртки? Там на улице около нуля.

— Мне всегда жарко. — Это звучит так, будто мой голос превратился в чистый пар.

Его голос тоже немного охрип. — Анестезии потребуется время, чтобы подействовать.

— Не нужно, просто зашивай.

Мне нужно уйти отсюда, пока я не сделала какую-нибудь глупость, например, не укусила его за мочку уха. Когда он пристально смотрит на меня, я добавляю: — Пожалуйста.

Не врали, когда говорили, что это волшебное слово. Рид выглядит так, будто не может решить, что звучит мучительнее: причинять мне боль или отказывать мне в чем-либо. Я помню, как он сдался и разрешил мне присоединиться к охоте в лечебнице в прошлый раз, когда я произнесла это слово. «Пожалуйста». Как заклинание.

Тем более есть причина поскорее закончить с этим и отправиться восвояси. Я на опасной территории, и не на той, к которой меня обычно тянет.

Словно ведя схожую битву с самим собой, Рид признает поражение. — Ладно.

И достает иглу и хирургическую нить. Интересно, что это говорит обо мне: сжатая челюсть Рида и легкая хмурость, пока он осматривает мою руку, заставляют мое сердце замирать, в то время как вид иглы, которая вот-вот прошьет мою кожу, не производит на меня ровным счетом никакого эффекта.

— Не двигайся, — хрипло инструктирует он.

— Слушаюсь, сэр, — подначиваю я. Но это звучит почти просяще. Мы одновременно тяжело сглатываем. Он мой учитель. Что со мной не так?

Его пальцы обхватывают мою руку, и мои соски напрягаются. Его рука такая большая, что легко обхватывает мой бицепс целиком. Я чувствую себя очень хрупкой в этой демонической хватке. Не обязательно напуганной, просто… хрупкой.

— Прости, — говорит он спустя минуту так тихо, что я едва слышу. — Этого не должно было случиться сегодня.

Мое сердце ёкает в груди. — Правда, всё нормально. Это был несчастный случай.

— Но я знаю, о чем ты думаешь. «Конечно, это случилось». Демон Выродков, тренирующий охотников — это как кошка, присматривающая за гнездом мышат.