Полугород (ЛП), стр. 63

— Думаю, в этой ситуации кошка — это я. Охотница, помнишь?

Моя попытка пошутить, кажется, не находит отклика. В глазах Рида сквозит глубокая печаль, когда игла скользит в мою плоть. Резкая боль пронзает руку.

— Я твой инструктор, и я ранил тебя. — Слова звучат так, будто он готов растерзать себя за содеянное. Это разрывает мне сердце.

— Эй, — говорю я, поймав его взгляд. Моя рука слегка касается его руки, и игла замирает перед моей кожей. — Всё то, что я говорила о тебе раньше, было ложью. Ты — нечто большее, чем клеймо на твоей шее, Рид.

От моих слов его словно пробирает дрожь. Он ничего не говорит, продолжая добросовестно работать над раной, и я задаюсь вопросом, не переступила ли я черту. Но я не жалею о сказанном. На самом деле, это давно следовало произнести. Где-то между растущим влечением и тем, как он помогал мне и моим друзьям, неоднократно спасая мою жизнь, я перестала приравнивать его к тем людям, которые убили моего отца. Он заслуживает это знать.

— К тому же, — добавляю я, — никто не понял, что именно произошло. И я никому ничего не скажу.

— Тебе не нужно меня выгораживать.

— Если тебя уволят, кто будет задирать студентов, чтобы они стали приличными бойцами?

Наконец на его щеке проступает ямочка. — Это было почти похоже на комплимент.

Когда мое сердце замирает, я смотрю куда угодно, только не на него. Аккуратно заправленная кровать с одной подушкой, виднеющаяся в дверном проеме. Еще одна научно-популярная книга на прикроватной тумбочке. Хотя его коттедж больше, чем моя комната в общаге, жилье Рида кажется меньше. Пустым.

— А где все твои вещи?

— Какие вещи?

— Ну, ты знаешь. — Я избегаю его глаз и того, как они, я знаю, поглотят меня целиком. — Разбросанное белье, пачки чипсов, семейные фото в рамках…

Рид сдерживает смех, и игла снова погружается в мою плоть. — Я не ем чипсы. И я складываю белье.

— А фотографии?

— Нет никого, кого стоило бы вставлять в рамку.

А.

— Значит, те родители, которых ты хотел впечатлить…

— Мертвы. И они не умерли впечатленными.

— Разочаровываешь всех в своей жизни? — Я морщусь от того, как нить натягивает края раны, и большой палец Рида проводит по внутренней стороне моей руки, чтобы успокоить меня. Это дает обратный эффект. — Я в этом деле старый профи.

Он усмехается про себя. — Не такой старый, как я.

Хотя я догадываюсь, что его работа здесь как-то с этим связана, я всё же спрашиваю: — Что же ты сделал такого, что разозлил всех подряд?

Рид обдумывает это, методичный ритм его стежков кажется более болезненным, пока мы сидим в тишине. Насыщенный привкус моей собственной крови оседает в горле. Я стараюсь не ерзать. Наконец он говорит: — Я как-то сказал тебе примириться с тем, кто ты есть.

После нападения призрака, когда я сорвалась на него. — Я помню.

— В ту ночь я, вероятно, говорил с самим собой в той же степени, что и с тобой.

Он говорил, что знает кое-что о том, как судьба сдает тебе карты, о которых ты не просил. Тот взгляд, полный отвращения, когда он признался, что наложил морок на людей, атакованных стрыгой. То, как я сегодня практически физически ощущала его стыд, когда он ранил меня.

Я позволяю себе посмотреть на него. Он достаточно близко, чтобы я могла почувствовать хвойный аромат его кожи. Чтобы увидеть несколько веснушек, рассыпанных созвездиями по его щекам. — Ты хочешь быть демоном не больше, чем я хочу охотиться.

Его глаза поднимаются к моим, и в их глубине я нахожу лишь страдание. — А с чего бы мне хотеть?

— Рид…

— Я чувствовал это столько, сколько себя помню. Наверное, потому, что человек, который меня вырастил, был монстром.

Мне хочется разрядить обстановку — подшутить над ним по поводу монстров и вернуть нас на привычный маршрут. Куда-нибудь в безопасное место, защищенное от чувств. Но я переступила какой-то порог. Я даже не могу сказать, когда именно сделала этот шаг — когда вошла сюда сегодня? Купила костюм дьявола? Доверилась Риду в поисках Китти и скрытого сада? В какой-то момент я проехала нашу остановку слишком далеко. Теперь впереди вьется новая дорога, пульсирующая, грозящая оборваться в бездну.

Всё, что я могу выдавить: — Настолько плохо?

Взгляд Рида снова находит мою почти зашитую плоть. — Мой отец был таким же варваром, как и любой демон, которого я знал. Мой старший брат тоже. Я никогда не был похож на них. Я не хотел иметь с ними ничего общего. Но в мире, где я вырос… они были высшим стандартом.

В моем сознании вспыхивает сияющая улыбка Норы, когда она принимает трофей за дебаты, затем за гимнастику и еще один за академические успехи.

— Мой отец стравливал нас друг с другом, меня и моего брата. Хотел увидеть, кто из нас окажется более жестоким или кто больше унизится ради его любви. Ради его уважения. — Он делает рваный вдох. — Обычно это был я.

Я знаю это чувство так хорошо, что меня тошнит. Это как поймать свое отражение в зеркале и удивиться тому, как давно ты выглядишь так паршиво.

— Ты убил их?

При этом вопросе глаза Рида впиваются в мои. В них гнев, хотя и не на меня. Сожалеющая ярость. Его рука твердо держит мою руку.

— Нет. — Ровность его голоса диссонирует с беспощадным выражением лица. — Но, вероятно, стоило бы.

Я прикусываю язык, когда он затягивает стежок. — Как демон с такой семьей оказался в Харкере? Ты сказал, декан нашел тебя?

— Вступление в клан Выродков было важно для моего отца. Это самый высокий ранг для демона, и это всё, чего он когда-либо хотел для нас. Я был тогда так молод… думал, это изменит его отношение ко мне. — Рид качает головой. Очевидно, его вступление не возымело желаемого эффекта. — Я сразу понял, что Выродки — это не то, чего я хотел. Я совершал поступки, которые никогда не смогу исправить. Хотел бы я сказать тебе, что ушел немедленно. Или что я ушел даже после того, как в тайне перестал забирать души, или когда мой отец был убит и мне больше не для кого было жить своей жизнью. Но к тому времени… — его вдох такой же резкий, как игла, пронзающая мою руку, — я был там слишком долго. И только когда я встретил Эдгара, я понял, куда еще могу пойти. На что я могу быть годен. Вообще-то Выродки послали меня убить его.

— Серьезно? Почему?

— Декан-чернокнижник Харкера? У Верховного Тана была сотня причин убрать Дрисколла. Многие из его людей пытались и потерпели неудачу. Но Эдгар что-то во мне увидел. Может, то, как я был несчастен… Он предложил мне альтернативу. Убедил Старейшин нанять меня. Защитил мой коттедж заклинанием невидимости, когда Верховный Тан понял, что я не вернусь. Я обязан этому человеку жизнью.

— Это, должно быть, было… — я ищу слова. Бросить всё, что ты знал — братство, пусть и жестокое, чтобы стать здесь, в Харкере, изгоем. — Трудно.

— Так и было. Поначалу это было почти невыносимо. Я был предателем для своего собственного вида. Но как только я начал работать со студентами… видеть их реальный рост, видеть, как они кладут конец моей порочной породе…

Я не решаюсь произнести это вслух, но мне интересно, не дала ли работа здесь, в Харкере, жизни Рида смысл после смерти отца. После того как он сделал всё, что от него требовали, но так и не заставил ни отца, ни брата гордиться им. Эта мысль гложет меня, пока я не спрашиваю: — А что случилось с твоим братом? После смерти отца?

— Мой отец причинил боль многим людям. Моей матери, своим детям. И мой брат учился у него. Он убил… — игла покидает мою кожу, когда голос Рида понижается, — женщину, которую я любил… и умер вскоре после этого.

Рид отпускает меня и вытирает лоб тыльной стороной ладони, чтобы моя кровь не попала ему на лицо. Я замерла на углу его стола. Всё, что я могу — это смотреть, как он вытирает пальцы тканью и убирает аптечку.

Мое сердце болит за него. За этого человека, которого я начала уважать. Которым начала восхищаться. С которым поступили так несправедливо. Который так сильно хочет быть хорошим и вынужден каждый день бороться со своей врожденной генетикой, чтобы оставаться таким. Я знаю эту боль, потому что живу с ней годами.