Полугород (ЛП), стр. 55
Оказавшись внутри, я скидываю ботинки, кормлю Хаунда, зацеловываю его, прячу кинжалы под расшатанную половицу в своей комнате на случай, если Пенни вернется неожиданно, и делаю себе комично большую чашку кофе. В нашей квартире холодно — морозная беззвездная ночь просачивается сквозь хлипкую изоляцию — и я скучаю по жаркому камину и грудам толстых одеял в гостиной Элкфор. Я включаю отопление на полную и выражаю вечную преданность богу работающих термостатов.
Я сворачиваюсь калачиком на диване под светом единственной лампы, подтянув ноги под одеяло, с учебником по вооружению в руках. Хаунд запрыгивает рядом и с довольным вздохом кладет голову мне на ноги. Зевота одолевает меня, я потягиваюсь и смотрю в окно.
Сквозь прохладное стекло видно, как улицы Вавилона живут своей пятничной жизнью. Ритмичная музыка доносится из «Паутины» внизу. Такси сигналят, собаки лают. Подружки визжат, приветствуя друг друга. Сегодня того привычного щемящего чувства в груди нет. Я не хочу быть там, проживая свои двадцать лет через плохие свидания и еще более плохую выпивку. Я действительно благодарна за Харкер. И я гораздо менее одинока, чем раньше. К тому же, это мое любимое время года, и нет лучшего места для наслаждения прелестями кануна Дня Всех Святых, чем Астера.
Я открываю групповой чат с Эллиотом, Софией и Питером.
«Ребята, вы правда хотите купить костюмы в городе завтра? Тут на улице есть магазин Хэллоуина, который открывается в пустующем хозяйственном магазине каждый октябрь, как Бригадун».
Питер отвечает первым:
«Да! А мы можем пойти погулять по Полугороду?»
«Конечно. Встретимся у меня около десяти? Пенни ночует у француза».
«Мы увидим твой дом?» — пишет София. — «Мне прихватить свой лучший фарфор?»
«Черт», — пишет Эллиот. — «Мой костюм от Dior в химчистке».
Я подавляю смех.
«В МОЮ КВАРТИРУ, дурики».
Но это напоминает мне о другой половине моей жизни: я пишу Фионе, чтобы еще раз подтвердить, как сильно я хочу работать над выставкой «Разлом», несмотря на этот «секретный проект», который я выполняю для мамы. Я атакую со всех сторон. «Супер Вив» в действии. Я даже подумываю написать Риду и спросить, не стоит ли нам встретиться на следующей неделе, чтобы обсудить местоположение сада, но у меня нет его номера. Сердце уныло екнуло, но я решаю это проигнорировать.
Вместо этого я открываю учебник. Как только я допью этот кофе, я буду полна сил и готова штурмовать плотные, мятые страницы.
Я всё еще полна позитива и уверена, что справлюсь со всем, когда мои глаза закрываются сами собой.
***
— СИДИ ТИХО, — шепчет мой отец. — Не двигайся, что бы ты ни услышала. Клянешься?
Он втиснул меня в грузовой контейнер. Я чувствую липкость разлитого масла. Чувствую вкус соли в ночном воздухе. Слышу гудки океанских лайнеров, пришвартованных у доков.
— Это Выродки, — говорю я ему. — Ты велел мне бежать, когда мы их увидим.
Глаза моего отца сужаются от чувства, которого я не узнаю. — И ты должна. Всегда. Но я не могу бежать вечно, котенок.
— Папа… — Это звучит как мольба. «Пожалуйста, не оставляй меня», — хочу сказать я. «Пожалуйста, останься здесь».
— Клянешься? — повторяет он, на этот раз более настойчиво.
Слезы наворачиваются на глаза. Я крепче сжимаю его кинжалы. — Клянусь.
Он целует меня в лоб. — Ты для меня — всё.
Когда он закрывает контейнер, меня начинает трясти. От холода, от страха, от собственных рыданий. Я слышу, как океанские волны яростно бьются о сваи снаружи, пытаясь вырвать их из морского дна. Чайки кричат от голода. Запах плесени и выхлопных газов наполняет ноздри.
Я уже скучаю по папе.
Я слышу приглушенные спорящие голоса. Мужчины. Шипение, хрип, рев. Девианты. Всё мое тело пронзает электрическим током от уверенности в этом. Папины кинжалы в моих ладонях воют, требуя дела.
«Папа сказал сидеть тихо», — думаю я. И я сижу.
Даже когда зловещие голоса переходят на крик. Даже когда я слышу, как мой отец вступает в бой.
Но когда стоны и крики становятся громче, я не выдерживаю. Я прижимаюсь лицом к металлу, пытаясь услышать больше, и нахожу щель в стенке контейнера. Тонкую полоску, через которую я могу видеть…
Кровь. Вспышки серебра. Двенадцать демонов против моего отца, сражающегося в одиночку. Это нечестный бой. И на каждом из них — знак Выродков.
Он кричит, нанося удары мечом, истекая кровью из ран на ребрах и шее… Я знаю, что я ему нужна. Но как бы сильно я ни дергала дверь контейнера, она не поддается…
Я просыпаюсь от звука разбитой фарфоровой чашки и запаха кофе, стекающего на половицы. Кожа зудит. Мои широко открытые глаза воспринимают реальность вокруг — холодная квартира, диван, в который я уткнулась лицом, разлитый кофеин… когда в гостиной скрипит пол.
Мой взгляд мгновенно устремляется на звук.
Но там ничего нет. Только темные тени от фар и неоновых вывесок снаружи, проецируемые на стены. Тем не менее, я осторожно поднимаюсь на ноги, сердце колотится в самом горле.
Мои кинжалы лежат под половицей в спальне. Я иду на цыпочках к кухонным ящикам, которые ближе. Все наши столовые приборы из чистого серебра — единственная вещь для дома, на которую я когда-либо разорилась. Как что-то могло пробраться к нам? Я была дома всё это время. Если только оно не наблюдало за мной. Затаилось в ожидании?
Снова скрип. Более протяжный, глубокий. Похожий на движение смычка по скрипке. Мой пульс зашкаливает. Кожа покалывает. Это чувство превращает мой ужас в нечто более острое и прицельное. Я крепче сжимаю кухонную утварь…
И тут тень выползает из темного дверного проема Пенни, извиваясь по полу… Я стискиваю зубы и вонзаю серебро в сторону…
Хаунда. Который сонно потягивается с приятным ворчанием.
— Господи, — говорю я ему, привалившись к кухонной стойке и закрывая ящик с приборами. — Я чуть не зарезала тебя ножом для масла.
Хаунд подбегает и лижет мне ногу.
Покалывание на коже проходит. Возможно, это был остаточный адреналин от моего сна… или демон, который уже за квартал отсюда. Опустившись на колени, чтобы обнять Хаунда, я смотрю на огни города, поглаживая его грубую шерсть, а сердце всё еще бешено стучит в груди.
ГЛАВА 31
После того как ни пилатес, ни горячий душ не помогли унять беспокойство прошлой ночи, я делаю то, чего не делала с тех пор, как жила с мамой и Норой — навожу порядок к приходу гостей.
Каждая поверхность была опрыскана чистящим средством и протерта тряпкой. Темная шерсть Хаунда пропылесосена, а пятна от масляных красок Пенни стратегически прикрыты ковриками и подушками. Наша с Пенни коллекция обуви у входной двери рассортирована по шкафам — черные лоферы, ботильоны на каблуке и лакированные туфли «Мэри Джейн» в моем; соломенные сандалии, винтажные балетки и белые кеды в её.
Я перемываю посуду, которая и так была чистой, когда в дверь стучат, и Хаунд завывает так сильно, что едва не причиняет себе вред.
Стиль Софии на выходных не сильно отличается от её школьной одежды. Свободные широкие джинсы, облегающая майка и слишком много ожерелий. Эллиот, что неудивительно, в спортивной одежде, которая всё еще пахнет утренним потом и дезодорантом. Питер — единственный, кто, похоже, приложил усилия к наряду для нашей первой встречи вне кампуса: вместо привычного хенли он выбрал замшевую куртку и белую рубашку на пуговицах, что делает его немного похожим на самого профессора.
— Подожди, тут так мило, — говорит София, рассматривая свисающие растения, которые Пенни удается поддерживать в живых, её мольберт и маленькие бумажные фонарики, которые мы развесили на пожарной лестнице. Она опускается на пол и ласкает Хаунда так, как он того жаждет, и я вижу, как в его глазах вспыхивают сердечки.
— Теперь он никогда не оставит тебя в покое, — говорю я ей.