Полугород (ЛП), стр. 44

Когда волк в следующий раз бросается на меня, я не направляю на него клинки, я бегу.

Я слышу, как толпа студентов издает растерянные вздохи. Шок, тревога…

Я несусь к трибунам на другой стороне арены, позволяя существу преследовать меня на четырех лапах. Быстрее, быстрее. Я работаю ногами, на ходу формулируя свой полусырой план. Мне не удастся обогнать зверя, но если я права, мне нужно всего несколько секунд…

Арена превращается в пятно из кричащих студентов и разрушающегося белого камня. Я прыгаю со скамьи на скамью, всё выше и выше. А затем обратно вниз, на мягкую землю. Мы проносимся мимо стойки с оружием и мимо клетки существа. Я чувствую его горячее дыхание на своих лодыжках. Слышу скрежет его клыков. Я вонзаю кинжал в ладонь, пока не выступает кровь, затем покрываю серебро красным и разбрызгиваю её по пыльному каменному полу.

Оборотень, как и любой псовый, думает прежде всего носом. Мои мышцы горят при каждом тяжелом шаге. Оборотень остановился, чтобы принюхаться. Я не оглядываюсь. Я не перестаю бежать. Я взлетаю по трибунам на самый верх колизея, увеличивая дистанцию между собой и волком насколько возможно. Тяну время…

Но я израсходовала всё время, которое купила мне кровь. Теперь он несется прямо на меня, злой, голодный и свирепый. Я спотыкаюсь о каменные сиденья, изворачиваюсь, задирая голову назад, чтобы видеть рычащее, брызжущее слюной существо, и сжимаю кинжалы, приближаясь к вершине колизея. Если это не сработает, если он прирожденный оборотень, а не обращенный, мне больше некуда будет бежать.

Внезапно рычание сменяется воем пронизывающей до костей. Я оборачиваюсь и вижу зверя, скорчившегося позади меня, воющего и бьющегося в конвульсиях. Он меняется под жарким восходящим солнцем. Сейчас 7:00 утра. Ровно двенадцать часов после захода солнца.

Отступая назад, я дышу так глубоко, как только могу, несмотря на то что легкие горят, а рана на руке пульсирует. Грубый мех превращается в кожу. Желтые глаза становятся тусклыми и слезящимися. И в позе эмбриона лежит не зверь, а человек. Взрослый мужчина, нагой, в шрамах, кашляющий и пытающийся отдышаться. Мне самой не хватает воздуха даже на вздох облегчения.

Только тогда я осознаю, что студенты на другой стороне арены аплодируют. Хлопают и кричат. Топают ногами на трибунах. София и Эллиот кричат громче всех. Даже Питер, который, как я думала, мог устыдиться моего не запланированного спасения, одаривает меня благодарной улыбкой, вскинув руку в триумфальном жесте, пока пикси прижимает светящийся компресс к его боку.

Рид уже бежит вверх по ступеням ко мне. Я готова к ярости на его лице. Я, именно я, испортила его план урока своим альтруизмом. Но когда он вскидывает подбородок, я вижу, что это не выражение гнева или грядущего наказания… Это выражение страха.

И прежде чем я успеваю понять почему, я падаю…

Моя расшибленная коленная чашечка ударяется о каменное сиденье позади меня. Мужчина, рыча и плюясь, хватает меня за волосы и бьет кулаком в живот прежде, чем я успеваю схватиться за кинжалы.

— Гребаная охотница… — Он замахивается, и я сжимаюсь, ожидая удара. — Держала меня взаперти! Я тебя, сука, убью…

Но всё заканчивается быстрее, чем началось.

Мужчина хрипит и дергается от шока, прежде чем скатиться с меня. Кровь капает из его рта на камни. Его мясистое, раздутое тело падает грудой, в спине торчит серебряный меч.

Я отползаю в сторону с широко открытыми глазами. Рид стоит надо мной, пытаясь отдышаться. Он тяжело сглатывает. Его рука покрыта волдырями от того, что он держал клинок.

На арене снова воцаряется тишина.

— Занятие окончено, — объявляет Рид, сухо и решительно. Он не сводит глаз с моего лица.

Один студент откашливается и спрашивает:

— Вообще-то… у меня был вопрос про оборотня…

— Я сказал, — рявкает Рид, — занятие окончено.

Они покидают пространство в звенящей тишине. Включая Кроули.

Я не могу больше выносить взгляд древних голубых глаз Рида. Не тогда, когда в них столько гнева. Гнева и чего-то еще. Чего-то мучительного. Будто это было слишком рискованно даже для него.

Поморщившись, я поднимаюсь и спешу вниз по трибунам, чтобы забрать свою кожаную сумку на другой стороне. Мне нужен ибупрофен и горячая ванна.

Он вздыхает, следуя за мной по ступеням.

— Что? — ворчу я.

— Это было эффектное выступление. — Его голос холодный, как морозный утренний воздух.

— Охота — это не выступление. И к ней не стоит так относиться.

— Ты думала, это именно оно и было?

Да, во мне живет подспудное, почти постоянное, жгучее желание убивать, но мне это в себе не нравится. Я даже не хочу убивать собственного лобстера на ужин. Я не верю в бойню ради забавы, даже если мои инстинкты велят мне уничтожать вещи ежедневно.

— Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответы.

Я осторожно накидываю сумку на плечо, но вес всё равно заставляет колено вскрикнуть от боли. У меня сейчас появится очень труднообъяснимый синяк. Может, скажу Джеймсу, что променяла пилатес на джиу-джитсу.

Когда я поворачиваюсь к Риду, он изучает меня с тихим интересом.

— Почему ты не убила обращенного, когда у тебя была возможность?

Обращенного.

— Вся эта ваша кастовая система видов — просто ужас. Даже среди девиантов. Вы все одинаково отвратительны.

— Не переводи тему.

— Я убиваю, чтобы спасать жизни. Не ради спорта.

— Ты не убила его, хотя он был девиантом. Который пытался убить тебя.

Я морщусь, пытаясь прохромать мимо него.

— Некоторые оборотни не ведают, что творят. Некоторые приходят в ужас, видя, что они наделали, когда превращаются обратно.

— Даже если он прекрасный смертный, обращенный девиант всё равно рано или поздно убьет. Всегда.

Я замираю на месте и прищуриваюсь.

— И всё же, когда я применяю эту логику к тебе, тебя это почему-то раздражает.

— Мне плевать, что ты обо мне думаешь, охотница. Я просто хочу, чтобы ты делала свою работу и делала её правильно. Убивай девиантов, когда положено. Не лезь, когда не положено. Хватит строить из себя героя, чтобы почувствовать свою значимость.

Он произносит эти слова так, будто это просто наблюдение. Без злобы или сочувствия.

Но горячий, липкий гнев всё равно поднимается внутри меня. Безрассудный и сворачивающийся кольцами, потому что чем быстрее он движется, тем меньше времени остается на страх перед тем, что в его жестокости есть доля правды.

— Я не могла просто сидеть там, пока…

Его глаза вспыхивают.

— Я бы не позволил ничего сделать с Питером.

— Ну, у тебя в себя больше веры, чем у меня в тебя.

Рид ничего не говорит, его взгляд скользит по моему избитому телу и возвращается к моим глазам.

— Я ведь спас тебя, не так ли?

Как бы это ни бесило, он прав. Я засовываю сжатые в кулаки руки в карманы и резко вдыхаю. Он может думать обо мне что угодно, но я провалюсь на месте, если дам ему удовольствие оказаться правым. Я не могу покинуть эту арену, пока не закрою этот долг.

— Спасибо, — выдавливаю я сквозь зубы. — За то, что не дал мне умереть.

Рид игнорирует меня, подходит, чтобы поднять брошенный меч Питера за кожаную рукоять, и вытирает кровь о свои штаны в районе бедра. Я кусаю язык до боли, затем топаю туда, где он стоит, несмотря на пульсирующее колено.

— Я серьезно, — говорю я, хватая его за предплечье. Его ключ-карта свисает из кармана спортивных штанов. Сердце колотится под рубашкой. — Спасибо.

Взгляд Рида приковывается к моей руке на его коже, будто я его отравляю. Затем его глаза, окаймленные отчаянным, жадным красным цветом, впиваются в мои. От этого зрелища у меня перехватывает дыхание. Я чуть не задыхаюсь воздухом. Я никогда не видела его голодным.

— Тебе нужно перестать это делать, — произносит он так тихо, что я едва слышу. Я так потрясена, что моя рука не двигается. Никто из нас не двигается.

Он удерживает мой взгляд со смертельным спокойствием, разжимая мои пальцы на своей коже. Один, затем другой, затем третий. Этот красный цвет всё еще горит. Он всё еще смотрит на меня.