Полугород (ЛП), стр. 42

После того как врайты проникли в зал Элкфор, я ожидала, что на школу опустится мгла уныния, но все вели себя так, будто ничего не произошло. Это было аномалией. Разовым случаем. Неисправным порталом. Чем-то, что обязано было случиться рано или поздно, когда собираешь всех молодых охотников мира в одном месте.

Но на прошлой неделе во время матча по лакроссу погибли два студента. Студенты Харкера, растерзанные зомби. Один был третьекурсником из «Страйкеров», его съели заживо, пока он спасал первокурсницу. Другой был парнем, чье имя я узнала из списков двух моих курсов. От него нашли только руку.

Так что это нечто новое.

Говорят, что Харкер неприступен, но каким-то образом врайты ворвались внутрь, а на кладбище было наложено заклинание, из-за которого двое студентов лишились жизней. Декан провел собрание. Все второстепенные занятия, кроме Изучения Подземного мира и Боевой подготовки, были отменены на неделю. Нам сказали только, что они выясняют, кто наложил заклинание и зачем, и как ведьма могла использовать магию против школы из-за пределов наших оберегов.

Но дело не только в этом, охотника не так-то просто убить. Благодаря нашему ускоренному исцелению рана, которая была бы смертельной для смертного, может стоить нам всего нескольких дней постельного режима. И всё же смертельный удар есть смертельный удар. Пуля в сердце. Обезглавливание. Удаление жизненно важных внутренних органов…

Тяжело получать такие напоминания. Наблюдать за этим в реальном времени на поле для лакросса. Стать свидетелем гротескного, кромсающего, кровавого конца, который, скорее всего, ждет каждого из нас от рук девианта. Я бы сказала, что охотники неплохо справляются с тем, чтобы отгонять зов этой бездны. Это отчаяние перед неизбежным. Мой отец делал это ради нашей семьи. София с помощью наркотиков, выпивки и парней. Я вполне справляюсь с помощью отрицания. Но зрелище однокурсника, которому зомби выпускают кишки, любого заставит отступить на несколько шагов назад…

— Доброе утро, милашка, — мягко говорит София, пока мы поднимаемся по трибунам колизея к Питеру. Он сидит в самом центре, как и всегда, за пять минут до начала занятий. Розовый румянец заливает его щеки от этого ласкового обращения.

— Мила согласна впустить нас в комнату Китти сегодня? — спрашивает София, плюхаясь рядом с ним.

Она была ранена во время нападения и сказала нам, что ей нужно несколько дней, прежде чем она сможет принимать посетителей.

— Нет. — Питер разочарованно качает головой, глядя на свои руки, пока София не переплетает свои пальцы с его в знак поддержки.

Теперь, когда ужас заклинания оживления начинает угасать, я собиралась спросить нашего друга — ходячую библиотеку, есть ли у него идеи, что, черт возьми, случилось с моими кинжалами на прошлой неделе, но я откладываю этот вопрос. Еще на один день. Я знаю, как напуганным и одиноким чувствует себя сейчас Питер. Мало того что всё указывает на то, что Китти действительно не вернется, так еще и школа, в которой он чувствовал себя в такой безопасности, была скомпрометирована дважды за наш первый семестр.

В сумке жужжит телефон, и когда я его достаю, там сообщение от Джеймса: «Ужин сегодня? Я иду пропустить по стаканчику с парнями после работы, но мог бы встретиться с тобой где-нибудь на севере, чтобы перекусить попозже? Я скучаю».

Время как нельзя более подходящее, раз уж многие уроки отменены. К тому же у нас с Джеймсом не было нормального свидания с тех пор, как я поступила в Харкер, а моя отговорка про выставку Виндзоров не может длиться вечно.

«Конечно, — пишу я в ответ. — Звучит здорово».

«Жду не дождусь, — отвечает он спустя наносекунду. — Забронирую столик в «Абаттуаре» на 21:30. Говорят, там можно самому убить своего лобстера». Я хмурюсь. Секунду спустя он пишет: «Я, конечно, разделаюсь с твоим за тебя».

— Выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет, — говорит Питер. — Кому ты пишешь?

— Своему парню. — Слова звучат так, будто это мой палач.

Когда входит Рид, меня удивляют две вещи. Первое — то, что он избит до полусмерти: синяки, похожие на разлитый портвейн, расцветают на его руках, у него глубокая рана на брови, рассечена губа и он, кажется, слегка прихрамывает на правую ногу. И второе… что меня это задевает.

Всего месяц назад я бы с радостью сама нанесла ему эти увечья. Я не думала, что что-то изменилось, но, видя его сейчас… защитный порыв ноет в моих конечностях. Он получил эти травмы, спасая жизни людей.

— Как вы все держитесь? — спрашивает он.

По трибунам проносится ворчание. Похоже, сегодня ни у кого нет настроения подкалывать друг друга.

— Кто-нибудь хочет направить свою печаль в фехтование?

София кусает губу. Кто-то кашляет. Даже Эллиот, сидящий рядом с нами, просто проводит рукой по своим волосам Адониса. Если он не хочет размахивать оружием, значит, боевой дух на нуле.

Я готовлюсь к демонической порции яда. Рид сейчас начнет распекать нас за то, что мы напуганы, слабы и робки. Никто из нас сегодня не ведет себя как охотник.

Но он говорит только:

— Я так и думал. Поэтому я привел с собой друга.

Это заставляет нас выпрямиться на наших траурных, поникших сиденьях. У Рида не бывает друзей.

Рид подает знак кому-то, ожидающему в проходе, который наверняка вел в помещения гладиаторов столетия назад. Вместо умасленного Рассела Кроу мы с удивлением видим выходящего профессора Кроули, который вкатывает ящик, накрытый темным холстом.

Мурашки мгновенно рассыпаются по моей коже.

— Доброе утро, студенты. — Кроули ухмыляется, его металлические зубы мерцают в свете факелов. Еще достаточно рано, и солнце еще не взошло над головой. — Маленький сюрприз для вас сегодня. Для тех, кто на моем курсе в этом семестре, возможно, в меньшей степени.

И я уже знаю. На прошлой неделе мы экспериментировали с различными тониками на яде оборотня. Клетка за ним гремит и лязгает. Низкое рычание эхом разносится по арене. Мой пульс учащается.

Рид скрещивает руки на груди.

— Кто хочет попытать счастья с «Волчонком»?

Мое тело вибрирует от искушения. Погрузить серебро в спутанный, грубый мех. И после того, как меня исключили из его священных ночей полевых тренировок, я бы с удовольствием показала Риду, насколько я готова справиться со всем, что он нам подбросит. Но если мой отец и научил меня чему-то, так это тому, что, как бы мы, эоны, ни жаждали битвы, никогда нельзя совершать вынужденных ошибок. Нет никакой причины подвергать себя опасности из-за эго или желания утолить жажду крови. Мы сражаемся с девиантами, чтобы спасать жизни. А это — совсем другое.

Однако остальные студенты, похоже, получили иную установку. Руки взмывают вверх по всем трибунам, они жаждут доказать свою состоятельность, забыть ужасы прошлой недели. Неумолимые глаза Рида сканируют толпу. Подняты все руки, кроме моей… и Питера.

— Питер, — произносит он. — Ты следующий.

Питер бледнеет рядом со мной. Рука Софии инстинктивно дергается к его плечу. Но он встает, сжав челюсти, и проходит мимо неё, чтобы сбежать вниз, на пол арены.

— Ты когда-нибудь видел оборотня, Питер?

Мой живот скручивает.

Питер кивает Риду, его горло дергается от сглатывания.

— Видел, как моя мама убила одного.

Он видел его однажды? Я сражалась как минимум с тридцатью оборотнями и до сих пор чувствую, как напрягаются мои мышцы.

— Проклятье, — шепчет нам Эллиот. — Я никогда не видел оборотня.

— Как? — шепчу я в ответ. — Они же повсюду.

— Только не у океана.

— И даже зимой, — добавляет София. — Там, откуда мы с Эллиотом, ликантропы особо не встречаются.

Думаю, в этом есть смысл. Я не знаю многих волков и пантер, которым нравились бы песок и прибой.

— Астера забита ими.

Эллиот закатывает глаза.

— Твой город построен прямо над Разломом. Астера забита вообще всем.

На полу арены Рид предлагает Питеру целый шведский стол из оружия, отполированного и аккуратно разложенного на такой стойке, которую можно встретить в тренажерном зале. Он выбирает серебряный короткий меч, и это правильный ход.