Полугород (ЛП), стр. 41

Мертвецы внизу сначала идут медленно. Перенастраивают свое направление. Двигаются на звук. Но чем больше мы кричим, тем быстрее они понимают сигнал. Как и любое стадо, они обладают стадным чувством, и как только приходят несколько, за ними следуют остальные.

Только тогда они пытаются взобраться на дерево, чтобы добраться до нас. Скапливаясь, хрипя, бросая свои гниющие тела на ствол. Руки и ноги отламываются, когда у основания начинает формироваться затор.

— Это работает, — шепчет она. — Смотри.

Теперь спуститься с дерева невозможно. Они окружили нас. Корни начинают лопаться один за другим. Чувства охотника работают на полную мощность, я чувствую, как они ломаются, пока кончики моих пальцев впиваются в облезающую кору. Дерево кренится и качается.

— Расслабься, — говорит София. Она, должно быть, заметила мои побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в ветку, потому что добавляет: — Это как на американских горках.

— Ну вот и твой фильм ужасов, — бормочу я, пытаясь приготовиться к падению. — «Зомби-горки Шесть».

— Четвертая часть была лучше, — шутит она. Не думаю, что ей вообще страшно. — Ты ведь не в своем уме, да?

Стадо делает последний толчок, и ствол вырывается из земли с треском.

Черт, черт, черт…

Земля летит нам навстречу. Толпа нежити стонет и скулит на низких, грохочущих частотах. Я держусь за дерево изо всех сил, а за секунду до удара отпускаю его, чтобы не быть раздавленной под его весом. Я лечу кувырком по вытоптанной траве и грязи. Зубчатое надгробие задевает мое бедро, и боль пронзает меня.

На мгновение я могу только лежать неподвижно. Из меня вышибло дух, воздух застрял в глубине легких. Паника охватывает меня. Я не могу дышать…

Но затем вдох прорывается, и я втягиваю воздух полными легкими.

Когда я поднимаю взгляд, я вижу, что София приземлилась кувырком. Кролик вылетает из кустов, чтобы не быть раздавленным, и дуб с грохотом обрушивается на камни, грязь и надгробия. Обломки забрызгивают нас обеих. Но когда мы встаем…

Могучий дуб упал всего в нескольких футах перед воротами, заперев всех мертвецов в границах кладбища. Они скулят и стонут, карабкаясь друг на друга, пытаясь выбраться. Пытаясь добраться до битвы, всё еще ведущейся на ярко освещенном поле. Но они неподвижны, буксуют на месте.

Мы с Софией обмениваемся взглядами, в которых читаются усталость, боль и триумф, прежде чем начать кромсать массы. Мои кинжалы прорезают гнилую плоть и сохнущие кости, обвисшие глотки и пустые внутренности. Я сглатываю рвотные позывы. Софию тошнит от вони. Но мы продвигаемся вперед, уничтожая их с той тактильной точностью, которая есть только у охотников.

Я собираюсь сказать Софии, что мы сделали здесь достаточно и нам пора идти на поле на помощь, когда весь свет гаснет. Каждый фонарь в кампусе. Фонари на кладбище, люминесцентные прожекторы стадиона, маленькие лампы вдоль булыжной дорожки снаружи. Вся школа погружается в удушающую ночь.

В слишком густом тумане не видно звезд. Но луна висит в небе так, будто придавливает его, шире и желтее, чем я когда-либо видела. Темнота только подчеркивает её огромность — внушительную, карающую, доминирующую в ночи. Когда кампус залит жидкой чернотой, мои другие чувства обостряются. Нос наполняется землистым запахом грибов и мха, смешанным с мускусом гниющей человеческой плоти. Наверху ритмично ухает сова.

Я провела половину жизни, рыская в темноте, охотясь на существ, которые делают ночь своей игровой площадкой. И всё же это не сделало меня бесчувственной к той истинно человеческой тяге к свету, теплу и людям. Стоны существ, которые хотят меня сожрать, их ногти, скребущие словно когти, светящиеся глаза, которые мигают и мелькают в зарослях… Кровь слишком громко пульсирует в ушах, и у меня возникает унизительный инстинкт потянуться за рукой Софии, будто мне пять лет и она — Нора или кто-то в этом роде.

А потом крики прекращаются. И стоны. И звук металла, рассекающего старую, изношенную плоть.

Когда свет в кампусе снова включается, все зомби — это снова просто мертвые тела. Наваленные кучами на земле, лежащие друг на друге под странными, неестественными углами. И декан Дрисколл, идущий к нам…

Я чуть не подпрыгиваю на фут от этого зрелища. Он покрыт паутиной и пеплом, на его татуированной руке серьезная рана, которую он зажал куском ткани, оторванным от рубашки. Он держит то, что похоже на остатки раздробленного человеческого черепа. Предмет-источник, я уверена.

Он осматривает поваленное дерево.

— Хорошая работа.

— Спасибо, — выдыхает София. — Это была идея Вив.

— Ну и первый месяц у вас, детишки. — Дрисколл хмурится, глядя на предмет в своей руке, а затем позволяет черепу рассыпаться на землю, вытирает остатки человеческих останков и кровь об рубашку и протягивает руку каждой из нас. — Нам повезло, что вы обе здесь. Вы спасли жизни сегодня ночью.

У меня возникает ощущение, что за образом большого и страшного чернокнижника может скрываться тихий, одинокий и, возможно, даже неловкий человек.

— Декан Дрисколл, — раздается пронзительный голос с другой стороны дерева.

Профессор Лизетт, закутанная в плащ, перебирается через упавший дуб и груды трупов с кривой усмешкой.

— Господи Иисусе, — бормочет она.

— Всё кончено, — говорит декан Дрисколл Лизетт. — Вив и София об этом позаботились.

Лизетт прищуривается, глядя на нас, и вдруг я чувствую себя как в начальной школе, когда тебя вот-вот отправят в кабинет директора. То, как она смотрит на меня… Странное напряжение сковывает мое тело. Это слишком знакомо. Быть разочарованием.

— Пора вам, девочки, уходить, — командует Лизетт, её лицо мрачно под тусклым светом фонаря.

Лицо Софии вытягивается.

— Но…

— Уходите, — отрезает Лизетт. — Вы сделали достаточно.

— Профессор, — предостерегающе говорит Дрисколл.

Но её это не смущает. Она плотнее запахивает плащ.

— Обе, возвращайтесь на поле. Помогите хоронить мертвых. Или… перехоранивать.

— Да, профессор, — бормочем мы.

Я тащу Софию за собой, пока мы топаем по булыжной тропинке под огромной осенней луной обратно к полю для лакросса. Студенты плачут, перешептываются, прихрамывают в темноте, возвращаясь в свои общежития. Вдалеке я вижу сияние исцеляющей магии пикси, профессоров в пижамах и пальто, студентов, помогающих друг другу подняться или прикладывающих лед к травмам. Мешков для трупов нет, но я еще не уверена, что каждый студент пережил эту ночь.

Прежде чем я успеваю открыть рот, чтобы спросить об Эллиоте, София замечает его.

— Вон там. — Весь воздух с шумом выходит из неё. Его белая форма в крови и внутренностях, каштановые волосы в поту и грязи, но он смотрит на нас с Софией с чистым облегчением, и меня охватывает то же самое чувство. Еще один человек, которого я никогда не хочу видеть раненым. Потрясающе.

Мы уже на полпути к нему через поле, когда София бормочет:

— У Лизетт точно шило в заднице. Мы сегодня людей спасли.

Мой живот скручивает.

— В ней есть что-то такое странное…

— Ага, ну и сука она.

— Слава богу, — вздыхает Эллиот, притягивая Софию в объятия так, что её ноги отрываются от земли. Я улыбаюсь им обоим, когда внезапно Эллиот притягивает и меня. Мои лодыжки болтаются в воздухе, щека прижата к его груди.

— Ой, — бормочу я. Что-то обжигает мне кожу. — Стой, подожди, Эллиот… — Я вырываюсь, пока Эллиот не отпускает нас обоих.

Глаза Софии расширяются.

— Что? Что такое?

— Черт, — шиплю я, нащупывая свои кинжалы. — Черт.

Я выхватываю кинжалы из ножен на ребрах и на бедре. Они раскалены добела, кожа под ними уже покрылась волдырями. Я позволяю им с лязгом упасть на землю и замечаю исходящее от них слабое золотистое свечение; трава под ними при ударе превращается в пепел.

Эллиот делает резкий вдох.

— Это часто случается?

Я качаю головой, всё еще потирая обожженную кожу.

— Нет. Никогда.

ГЛАВА 23