Полугород (ЛП), стр. 30

Коллективное бормотание и стоны звучат как некое подобие «да». Коридор забрызган черным, как бесцветный Джексон Поллок.

Питер спрашивает:

— Другие этажи…

— С ними всё в порядке, — говорит ему Рид, пока бледно-зеленые существа в униформе спешат по лестнице позади него в коридор, чтобы заняться ранеными. Заостренные уши и тонкие черты лица, тихий шепот. Медсестры из лазарета и… пикси. В этом есть смысл, учитывая их способности к исцелению. Некоторые делают непрямой массаж сердца, другие используют синий свет из рук и сотворенные мази, чтобы затягивать раны и вправлять сломанные кости.

Я насчитываю как минимум троих детей с травмами, опасными для жизни — поврежденные артерии, травмы головы, и в животе поднимается волна тошноты. Моя работа — защищать людей, и я потерпела неудачу, потому что не знала о чертовой соли.

Рид тяжело вздыхает.

— Мы закрепили периметр. Цитадель уже занимается этим вопросом. Вы все можете идти спать.

— Это шутка? — говорю я Питеру.

Он хмурится.

— Мы единственная школа, которая обучает охотников. Девианты, вероятно, всегда пытаются прорваться и получить свою дозу. Призраки жаждут нашей плоти так же сильно, как оборотни.

Когда подходит София, всё еще без штанов, Питер откашливается и отводит глаза.

— Вы оба в норме?

Когда мы киваем, она говорит:

— С Эллиотом тоже всё в порядке. Он на верхнем этаже.

— Ты… — Питер тяжело сглатывает. — Истекаешь кровью.

София касается лба, откуда действительно стекает кровь по лицу.

— А, точно.

И затем она возвращается в комнату, из которой вышла, таща за собой потрясенного качка в трусах.

— Я пойду проверю Китти, — говорит мне Питер, его глаза всё еще прикованы к двери, которую только что закрыла София.

Когда он качает головой и уходит, я замечаю Рида, направляющегося обратно по коридору, и меня охватывает новая ярость. Весь этот этаж в слизи призраков. Здесь студенты без сознания, истекающие кровью. У нас тут целая стайка пикси, порхающих над павшими, как на поле боя Первой мировой. А Рид, один из наших профессоров, возвращается к своему сну для красоты? Ему повезло, что сегодня никого не убили.

Я топаю к нему прежде, чем успеваю сообразить, что собираюсь сказать.

— Эй, — бросаю я в его мускулистую спину.

Я вижу, как он делает глубокий вдох, прежде чем обернуться. Разговор со мной требует всей его энергии, полагаю. Когда он поворачивается ко мне лицом, я вспоминаю о нашей разнице в росте и пытаюсь встать немного прямее. Во мне метр семьдесят, так что чувствовать себя коротышкой рядом с кем-то для меня редкость. Я добавляю это в список причин моей неприязни к нему размером с телефонную книгу.

Глаза Рида пробегают по мне так, будто он ищет что-то конкретное. Изгиб челюсти, боковая часть шеи, ссадины на руках. Я остро осознаю, что пропитана сочащейся черной кровью и пахну как гнилые внутренности.

— Вы не можете просто уйти, — говорю я ему.

— Интересно, теперь мы на «вы». Ты всегда спишь в мини-юбке?

— Как вы можете быть таким легкомысленным в такое время?

Лицо Рида каменеет.

— В какое такое время?

— Студенты, ваши студенты, едва не погибли сегодня ночью.

— Мы учим этих детей охотиться. Смерть от рук девиантов прописана в их должностной инструкции.

Он собирается отвернуться, но я дергаю его за руку. Его кожа горячая под моей ладонью.

— Как вы могли позволить…

— Я ничего не позволял, — огрызается он, обхватывая мое запястье чуть крепче, чем нужно, и убирая мою руку от своего тела. — И тебе было бы мудро взять свои эмоции под контроль. Я твой инструктор.

Черт. Я делаю медленный вдох через нос. Эоны печально известны своей неуравновешенностью. Меньше всего мне нужно, чтобы этот чертов демон догадался, кто я такая.

— Харкер даже не позволяет студентам охотиться в одиночку. Они не были готовы к этому.

— Не я устанавливал эти правила.

Он говорит это так, будто будь его воля, он бы сделал всё иначе. Но, вздохнув, он, кажется, передумывает развивать эту мысль.

— Харкер делает всё возможное, чтобы защитить студентов. Мы не можем позволить детям в одиночку искать опасность в первые несколько лет после того, как они обрели способности. Это не значит, что опасность не придет к ним сама. У нас есть обереги, заклинания и порчи, круглосуточная охрана из охотников… Это была аномалия. И та, которой, как я только что сказал, занимается Цитадель. Но если Харкер так старается изолировать своих учеников, подобные инциденты могут быть единственным способом для охотников узнать, с чем именно им предстоит столкнуться.

— Вы не правы. — Мой голос звучит тонко. Слишком эмоционально. Я пытаюсь обуздать свое разочарование. — Эта способность, этот ген охотника, это проклятие. Никто не должен учиться таким образом. Никто здесь об этом не просил.

«Я об этом не просила». Эти слова могли бы быть написаны краской на моем лбу. Стыд обжигает мои щеки.

Рид изучает меня, и кажется, будто он заглядывает мне под кожу.

— Охота — это привилегия. Просили об этом студенты или нет, они должны почитать за честь возможность сражаться. Даже те, у кого есть модная работа в музее, мини-юбки и блондинистые комнатные собачки из богатых семей — они всё равно охотники. Они всегда будут охотниками.

Мне хочется сказать ему, что чувство неполноценности во всех отношениях, может привести к самым разным странным романтическим выборам, которыми люди надеются произвести впечатление на мать, но я выбираю более зрелое:

— Эй, эта собачка — мой парень.

— Тебе нужно примириться с тем, кто ты есть, охотница.

Мои глаза фокусируются на его глазах, и я вижу, как они бурлят, словно истерзанное штормом море.

— Поверь мне. Я кое-что знаю о том, когда судьба сдает тебе карты, о которых ты не просил.

— Не надо рассказывать мне жалостливые истории о том, как плохо быть демоном. Вы примкнули к Выводку. В этом ваша вина, судьба здесь не при чем.

Рид сжимает челюсти, его безжалостный взгляд впивается в меня. Но он ничего не говорит. И как бы я ни пыталась вспомнить суть истории декана Дрисколл, я просто не могу выкупить это демоническое дерьмо.

— Должно быть, вы получаете какое-то больное удовлетворение, играя в хорошего парня. Зная, что вы забрали, наверное, я не знаю, тысячи человеческих жизней в свое время, а теперь вам удается притворяться учителем, и милые блондинки приносят вам яблоки на стол. Не обманывайте себя, Рид. Все здесь знают, что вы всё еще демон. Вы никогда не будете хорошим.

Рид изучает меня какое-то мгновение. Я борюсь с желанием переступить с ноги на ногу. Когда он заговаривает, его голос звучит ниже и тише, чем я ожидала.

— Ты думаешь, твои слова имеют на меня хоть какой-то эффект? Думаешь, я не знаю, что студенты, профессора, все чувствуют то же, что и ты? — Он тяжело выдыхает, приходя в себя. — Можешь убрать кинжалы, охотница. Сконцентрируйся на том, чтобы действительно чему-то здесь научиться. Мое нахождение в Харкере — не твоя борьба.

Он не ждет моего ответа, разворачивается и уходит по коридору к лестнице.

Но он не знает. Никогда не поймет. Он понятия не имеет, что является моим боем, а что нет. О том, что чаще всего мне снятся мужчины с таким же клеймом, обрывающие жизнь моего отца. Он не знает о ярости эона, которая кипит во мне, как котел, оставленный на огне, пока всё внутри не испарилось в яростный туман. Рид Грейвхарт не знает меня. И никогда не узнает.

ГЛАВА 17

Мои ноги тяжело ступают по заросшей тропинке, кусты наперстянки и ваточника склоняются к моим ногам, пока мы с Софией возвращаемся с «полевого выхода» класса Донмер к окраине Непостоянной чащи. Утро мы провели, изучая редкие травы и лепестки цветов. Донмер решила, что это подействует успокаивающе на студентов, ставших свидетелями нападения призраков прошлой ночью. Когда по пути на занятия к Кроули мы догоняем Эллиота и Питера, Питер как раз звонит Китти, а брови Эллиота хмуро сдвинуты.