Полугород (ЛП), стр. 29
По какой-то причине эта мысль лишает меня всякого желания сражаться. Я измотана — веки тяжелые, ноги гудят. Я работала, охотилась и поддерживала видимость благополучия в такой стремительной последовательности последние одиннадцать лет, что мне интересно, не настигло ли меня всё это прямо здесь, в этой комнате, в обычный будний вечер. Я кладу кинжалы обратно в шкаф и ложусь на кровать. Я говорю себе, что закрою глаза всего на десять минут, а потом переоденусь из своего «наполовину одобренного Беатрис» наряда и пойду колотить какие-нибудь мешки в форме демонов.
Когда мои глаза распахиваются, я уверена в двух вещах:
Первое: я спала гораздо дольше десяти минут.
Второе: я проснулась от звуков, похожих на массовую резню.
ГЛАВА 16
В коридоре я нахожу именно это — резню.
Студентов швыряют в стены, они кричат от агонии. Запах крови и гниения пропитывает мои чувства. Я чувствую вкус железа в воздухе. Мечи и ножи свистят мимо меня…
Я действую на животном инстинкте еще до того, как успеваю осознать, кто нападает. Я сжимаю клинки и бросаюсь на существ в капюшонах, мое серебро погружается в древние кости и мускулы. Брызжет блестящая черная кровь, существа стонут, но никто не умирает, и ни один из этих девиантов не замедляется, и я не знаю…
— Это призраки, — раздается рядом знакомый резкий голос.
Я оборачиваюсь и вижу Питера с длинным мечом наперевес, как средневековый рыцарь — если бы средневековые рыцари спали в боксерах в клеточку и футболках с Бэтменом. Он забрызган мерцающей черной кровью, но быстрый осмотр говорит мне, что это единственная кровь на нем. Он не ранен, и я тяжело выдыхаю. Если он и напуган, то это почти не заметно.
— Тебе нужно…
Мне не выпадает шанса услышать окончание фразы. Призрачное существо в рваном саване несется ко мне, и я едва успеваю увернуться. Костлявыми пальцами оно распахивает дверь общежития и влетает внутрь. Я уже бегу, когда раздается крик, и мои клинки кромсают первобытную плоть как раз вовремя.
— Что это такое? — кричит полусонный студент, включая свет и зажимая свежую рану в боку.
Я лишаюсь дара речи, когда откидываю выцветшую ткань с его лица и наконец-то хорошенько рассматриваю это существо. Под рваной тканью скрывается лицо, лишенное черт. Пятнистая серая плоть без глаз, без носа, без ушей. Но я понимаю, что это лицо, из-за разинутого рта. Рассеченный от уха до уха, он забит слишком большим количеством зубов. У меня нет времени искать язык, так как его щелкающие челюсти целятся мне в лицо. Я вонзаю клинок в череп призрака и вырываюсь, даже когда он следует за мной наружу.
В коридоре они повсюду. Их становится всё больше и больше…
И серебро, кажется, ни черта не помогает.
Уворачиваясь от двух студентов, которые вместе валят одного из них, я понимаю, что этим призракам может требоваться что-то более специфическое, как вампиру — деревянный кол, а стшиге6 — огонь. Наверняка большинство этих студентов знают, как их убивать. У этих детей были родители-охотники, которые на протяжении последних десяти лет их жизни направляли их в том, что должно произойти, но вокруг меня расцветает слишком много насилия, слишком много необученных первокурсников неправильно держат клинки. Слишком много хаоса, слишком много разного оружия и слишком много липкой черной крови.
Я потеряла Питера в этой суматохе, и пока мои клинки вонзаются во всё, во что могут, у меня нет ни свободной секунды, чтобы перевести дух, не говоря уже о том, чтобы оценить, что работает. И этих призраков больше, чем нас. На каждого студента приходится три безликих, скорбных монстра, пытающихся содрать кожу с костей, превращая ковер в коридоре в скользкое красное месиво.
Мой кинжал пронзает торс одного из них, когда другой валит меня на землю. Копчик отзывается болью от удара о дерево, но у меня проблемы посерьезнее. Он обхватил мою шею своими костлявыми пальцами, и как бы я ни всаживала кинжал ему в бок, хватка не ослабевает.
Я не могу вдохнуть. Я, черт возьми, не могу дышать.
Дерьмо, дерьмо…
Брыкаясь, царапаясь и задыхаясь, я отстраняюсь от этого гладкого серого лица без черт, от этого сочащегося рта со всеми этими гниющими зубами — всё еще задыхаюсь, легкие всё еще горят.
Призрак вскрикивает, издавая звук, похожий на пар из рассерженного чайника, и обрушивается на меня фонтаном черной крови. Воздух врывается обратно в мои легкие, а вместе с ним и гнилостный запах падали. Я давлю рвотный позыв, сбрасывая с себя промокшую ткань.
Там, в дверном проеме открытой комнаты, рядом с парнем без рубашки в одних боксерах, стоит София. На ней мужская рубашка на пуговицах и белые трусики, она босая, с растрепанными после секса волосами, а в руках она сжимает мощный арбалет, направленный прямо на нас.
Я выуживаю пропитанный черной жижей болт из кучи слизи и встаю. Её наконечники могут убивать призраков…
— Спасибо, — кричу я ей, мой голос немного охрип.
Но она уже проскальзывает мимо бесполезного качка рядом с ней, погружаясь в хаос и стреляя из арбалета в двух призраков — обоим точно в голову.
Я ищу глазами Питера еще до того, как успеваю подняться на ноги. Он не только жив и здоров, он наблюдает за Софией без штанов, уничтожающей призраков с точностью оперативника ЦРУ. Боюсь, это отвлечение может стоить ему жизни.
— Не спать, — говорю я ему, сбивая призрака перед нами стрелой Софии. Он расплывается в лужу черной жидкости. Мой бордовый свитер больше не бордовый.
Питер качает головой и вонзает свой меч в еще одно визжащее существо.
— Она нечто особенное.
Он не ошибается. Но и он тоже — и я отказываюсь позволить чему-либо случиться с кем-либо из них. Я говорю себе, что позже будет время проанализировать, как сильно я влипла, раз мне уже не наплевать на этих двоих. И так достаточно паршиво идти по жизни, гадая, не завернет ли милая Пенни за угол в Вавилоне однажды ночью и не столкнется ли с оборотнем, спрашивающим дорогу. Теперь мне приходится беспокоиться еще и о новых друзьях на передовой? Я открыла первую слабость в дружбе с другими охотниками: их жизни находятся в такой же опасности, как и моя собственная.
— Почему её стрелы работают? Мои клинки…
Я снова использую наконечник стрелы, когда на нас набрасывается очередной призрак. Питер проносит меч совсем рядом с моими волосами, чтобы достать того, что сзади.
— Всё дело в соли, Вив, — говорит он. — Стрела Софии… — еще один удар — …мой меч… они были окунуты в соль.
Конечно. Позже я буду чувствовать себя ужасно глупой. А пока я делаю мысленную пометку достать банку соли и добавить её в свой личный арсенал в шкафу.
Питер разрубает еще двух жилистых серокожих существ. Мы помогаем парню с сотрясением мозга добраться до открытой комнаты. Вместе мы пытаемся оттеснить призраков назад, всё дальше и дальше от раненых студентов, но их просто слишком много. И у них был эффект неожиданности, они вывели из строя больше половины этажа. Нас гораздо меньше, и мы зажаты в этом узком коридоре. И я сражаюсь одной чертовой стрелой, и студенты всё еще кричат, и эта школа должна быть неприступной, и почему никто не пришел нам на помощь…
Словно порыв ветра, пронесшийся сквозь туман, каждый призрак взрывается лужей черной гадости.
Моя стрела всё еще наготове, только вот привидение, которое я собиралась проткнуть, теперь превратилось в жидкость у моих ног. Когда мы с Питером оборачиваемся, Рид Грейвхарт стоит в конце коридора.
На нем только низко сидящие спортивки Харкера, на голове жуткий беспорядок, и по четкой линии «V» на бедрах я могу сказать, что он не надел под них ни боксеров, ни трусов. Но идеально высеченная грудь Рида и редкая дорожка каштановых кудрей ниже пупка — это, как ни странно, самое неинтересное зрелище передо мной.
Он держит воздуходувку для листьев.
— Вы в порядке? — спрашивает он. У него запыхавшийся голос, будто он пробежал через весь кампус в четыре пятнадцать утра в поисках воздуходувки, чтобы наполнить её солью.