Полугород (ЛП), стр. 28

— Вы уберете мак с улиц, — говорю я Норе. — Мама будет в восторге.

Когда Нора поджимает губы, как сейчас, она становится на неё точь-в-точь похожа.

— Это грубо.

— Что?

— Брось, Вив.

— Я ничего такого не имела в виду.

— Мы что, еще не переросли тему с ревностью?

Мои щеки вспыхивают, я крепче сжимаю бокал.

— Я не…

— У меня нет сил на твои перепады настроения сегодня. — Она вздыхает. — Это был очень длинный день.

Моя ярость пульсирует, пока я не слышу звук разбивающегося стекла. Лишь мгновение спустя я понимаю, что раздавила бокал в ладони и залила белый ковер густым мерло.

— Черт.

Крик Лоры Пайн, вероятно, был слышен в преисподней.

— Простите, — бормочу я, опускаясь на колени, чтобы собрать осколки.

— Нет, нет, — говорит она, подбегая. — Ты можешь сделать только хуже. Марта?

Бедная Марта спешит с целым арсеналом чистящих средств, и я медленно пячусь, будто на меня наставили пистолет. Моя мать тихо извиняется перед Лорой.

— Не волнуйся, — говорит Пенни своей маме с теплотой и непринужденностью. — Я сейчас всё выведу. Дети, которых я учу, каждый день проливают вещи похуже вина. — Она мягко отстраняет Марту и берется за дело сама, подбадривающе улыбаясь мне. — Смотри, пищевая сода лечит всё.

Пульс в моих венах немного утихает. Я чертовски сильно люблю эту девушку.

Я слышу, как Джеймс говорит что-то о том, что на бокале, должно быть, была трещина. Нора уже снова в телефоне, ей неинтересно, но моя мать… Она смотрит на меня так, будто я Антихрист. Иногда у меня возникает такое чувство, будто она знает, что внутри меня есть что-то гнилое. Это не слишком отличается от того взгляда, которым она одарила меня в ночь, когда я вернулась домой без отца. Будто она ненавидит меня, потому что боится.

Ужин проходит торжественно, с идеально обжаренными овощами и рыбой на пару, на которой украшений больше, чем на мне аксессуаров. Со мной никто не разговаривает — даже мой парень, который слишком занят, рассказывая моей матери о последнем пиар-кризисе в своей фирме, связанном с каким-то ведущим новостей-ловеласом. Пенни сидит в самом другом конце стола, хотя она присылает мне сообщение с фотографией идентичного коврика, продающегося в Rugs Plus за тринадцать долларов, и эмодзи с закатанными глазами.

Звон ножа о хрусталь отрывает мои глаза от ободряющего сообщения, и я обнаруживаю свою маму с её чопорной улыбкой, привлекающую всеобщее внимание.

— У нас с Каспаром есть захватывающие новости.

На мгновение мне кажется, что меня сейчас вырвет. Вдруг они встречаются, или у них тайный ребенок, или…

— После многих лет дружбы, — говорит Каспар, — я имею честь сообщить, что буду финансово поддерживать мэрскую кампанию Беатрис.

Стэн и Лора сияют от восторга, а Джеймс тянется через стол, чтобы пожать руки и маме, и Каспару. Фиона и Нора понимающе кивают, будто уже знали это, что является лишь шестой по счету самой обидной вещью за сегодня. По крайней мере, широко раскрытые глаза Пенни находят мои через длинный стол. Я пожимаю ей плечами, мол: «Для меня это новость».

— Пока это только на стадии подготовки, — добавляет мама, сияя.

— О, Беатрис, — воркует Лора. — Ты идеально подходишь для этой работы.

— Ты вычистишь этот город, — добавляет Стэн, откидываясь на спинку стула, чтобы освободить живот от края стола. Мне хочется схватить его за круглые щеки и сказать, что наркодилеры к югу от Разлома — это меньшая из проблем Астеры.

Каспар кивает другу.

— Репутация Беатрис в борьбе с преступностью уже говорит избирателям о многом.

Моя мать продолжает рассказывать всё о своей предвыборной кампании, включая то, что она объявит о своей кандидатуре на ежегодном гала-концерте в Виндзоре весной. Она и Каспар считают, что с ним в качестве её первого спонсора и всеми высокопоставленными связями, которые он может привлечь, у неё есть хорошие шансы победить действующего мэра. У неё безупречное прошлое, идеальная «на бумаге» семья и в придачу мэрская стрижка.

Несмотря на то что эта политическая бомба означает, что шуток о моей неуклюжести, испорченном ковре или моей неспособности заплатить за его чистку стало меньше, к тому времени, как мы доедаем остатки нашего безглютенового, безсахарного и безмолочного коблера, я всё еще готова выбить из кого-нибудь рогатого всё дерьмо.

И правда в том, что я ненавижу себя за это больше, чем любой из них когда-либо смог бы.

Именно эта кипящая, неугомонная тьма, с которой я родилась — этот шипастый, мясистый нарост внутри моей груди, позволяющий мне хладнокровно убивать демонов, — заставляет меня чувствовать себя такой одинокой за этим обеденным столом, а вовсе не стрелка на колготках или мерло на ковре.

И именно это заставляет меня спросить Джеймса в машине по дороге домой:

— Ты можешь высадить меня у Виндзора?

Джеймс проверяет телефон.

— Уже почти десять.

Я планировала провести свою первую ночь вне кампуса у Джеймса, но просто не могу заставить себя это сделать. Не после сегодняшнего вечера. К своему удивлению, я обнаруживаю, что если я не могу охотиться в городе, то нет места, кроме Харкера, где бы я действительно хотела быть.

— У меня еще столько работы, — лгу я.

Он даже не спорит, и остаток пути мы едем в тишине.

***

Как только я ступаю в Элкфор-холл, мучительное беспокойство в груди немного утихает, и я даже не совсем понимаю почему. Это похоже на то, как если бы я приняла одно из тех лекарств, которые Нора пьет перед полетом, но без побочного эффекта заторможенности. В общей зоне несколько студентов играют в карты и пьют кофе из чашек со сколами. Другие бездельничают на диване с глубокими подушками, пока на экране над мерцающим камином идет французский фильм шестидесятых.

Один студент листает гримуар в нише, заставленной оплывающими свечами и потрепанными книгами. Пахнет попкорном и белым вином, и я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть Китти и еще одну девушку, выходящих из маленькой кухоньки с бокалами и пакетом воздушных зерен в руках. Обе в клетчатых пижамных штанах и больших темно-синих худи с логотипом Харкера. Я чувствую себя немного разодетой в своих забрызганных вином лакированных лоферах и с густым слоем туши на ресницах.

— Вив. — Китти улыбается. — Присоединишься к нам для просмотра фильма?

— Я… — Я уже собираюсь придумать оправдание, когда понимаю, что мне это не нужно. — Я пойду немного потренируюсь в зале. У меня была тяжелая ночь.

— Жаль это слышать. — Она жмет плечами. — Мы введем тебя в курс дела, если передумаешь.

И тут я понимаю, почему Харкер действует на мои нервы как целебный бальзам. Это облегчение от того, что я окружена людьми, которым мне не нужно лгать. Людьми, с которыми я могу быть собой. «Ты не так одинока, как думаешь». Это то, что Питер сказал мне в мой первый день.

Я надеюсь, что София будет в нашей комнате, когда я поднимусь. Я хочу рассказать ей об ужине и услышать её возмущенную реакцию. Оба её родителя — охотники, как и у Эллиота, и даже родители Питера и Китти были охотниками, пока не ушли из жизни. Никто из них не знает, каково это — скрывать свои способности от семьи. Кажется, когда я со своими новыми друзьями, я почти могу представить, каково это — не чувствовать стыда за то, кто я есть.

Но когда я поднимаюсь в нашу комнату, там пусто. София оставила мне записку на нашей доске: «Провожу ночь с этим идиотом. Может, получу за это Шевроле пятидесятых годов — напиши, если буду нужна. Целую, Соф».

Я прохожу мимо учебников и достаю свои кинжалы с полки для оружия в нашем шкафу. Мой взгляд задерживается на недавно заделанной трещине на левом из них. Я так и не дала клинкам имена. Но сейчас я здесь, и до меня доходит, что я никуда не денусь в ближайшее время. По крайней мере, пока не узнаю больше о секретах отца. С тем же успехом я могла бы дать этим чертовым клинкам какие-нибудь имена.

Я смотрю на серебро и думаю о нем. О том, как он владел ими. О той легкости и непринужденности, с которой он охотился. О том, как весело это было, когда мы вместе побеждали плохих парней. Та версия меня никогда бы не пыталась так сильно произвести впечатление на всех этих придурков на сегодняшнем ужине. Она бы дала этой школе настоящий шанс. Что бы папа подумал обо мне сегодня? О той двойной жизни, которую я создала?