Пепел и знамёна (СИ), стр. 48

Михаил отвёл солдата в сторону.

— Такие вопросы задавай мне, не при офицере.

— А ответ?

— Армия цела. Пока она цела, война не кончена.

— Москва далеко?

— Далеко.

Он солгал не в расстоянии, а в утешении.

Тем временем в Смоленске горели дома и склады, русские корпуса уходили на восток, а Наполеон продолжал путь, который должен был принудить Александра к миру. В финской казарме Михаил начищал пряжку перед воскресным смотром. Мир не останавливался из-за того, что главные события происходили в другом месте.

Наконец пришёл приказ о переброске корпуса к Риге.

Сбор занял не часы, а дни. Требовалось свести команды, подвести транспорты, погрузить артиллерию и лошадей, распределить людей по судам. Часть пути предстояла морем через район Ревеля, дальше — по обстоятельствам.

Название конкретного корабля солдаты узнали лишь на пристани. Судно было грузовым, приспособленным для перевозки войск, и выглядело слишком маленьким для количества людей.

— Мы туда не влезем, — сказал Рябов.

— Влезем, — ответил Тимофей. — В армии свободное место считается порчей имущества.

Людей размещали тесно. Ранцы служили подушками, ружья ставили связками, патроны берегли от воды. Лошадей грузили отдельно, и их тревожное ржание доносилось с соседнего транспорта.

Михаил отвечал за медицинское имущество. Каждый ящик он обвязал верёвкой, составил список и заставил санитаров запомнить порядок: инструменты, корпия, лекарства, посуда. Руднев наблюдал одобрительно.

— Если потонем, ведомость спасёшь первой?

— Вас.

— Почему?

— Вы помните, что в ящиках.

— Трогательная дружба.

Море оказалось хуже финских озёр. Уже через час качки половина солдат потеряла интерес к войне. Люди лежали вдоль бортов, стонали, проклинали французов и собственный желудок.

Тимофей держался до вечера, затем побледнел.

— Никому не говори.

— Все видят.

— Пусть думают, задумался.

— Головой за борт?

— Мысль глубокая.

Михаил почти не страдал от морской болезни. Равновесие подстраивалось быстро, будто симбионт умел считать движение палубы. Это выделяло сильнее роста, поэтому он делал вид, что ему тоже дурно, и не ел при других.

Шторм пришёл ночью.

Паруса убрали, судно тяжело вставало на волну. Вода проникала вниз. Солдаты вычерпывали её вёдрами, держали сорвавшиеся вещи. Одна связка ружей упала; кремни и замки пришлось немедленно закрывать от брызг.

Медицинские ящики двинулись к борту. Верёвка выдержала, но крепёж начал вырываться из доски.

Михаил лёг поперёк груза и позвал санитаров.

— Второй конец на мачтовую опору!

— Не пролезть!

— По людям!

Они передавали верёвку над головами. Палуба накренилась, ящик с инструментами придавил Михаилу бедро. Он удержал.

Руднев работал рядом, привязывая склянки по отдельности. Одна разбилась, запах спирта смешался с рвотой и морской водой.

— Хорошо, что не уксус, — крикнул врач.

— Почему?

— Спирт жалко меньше!

Ложь была очевидна: спирт ценили дороже. Но в шторме даже плохая шутка поддерживала порядок.

К утру ветер ослаб. На палубе лежала мокрая масса людей, одежды и снастей. Потеряли несколько ранцев, бочонок сухарей и одну курицу солдатской жены. Курица нашлась живой в офицерской шлюпке, что породило рассказ о её правильном понимании сословий.

— Умная птица, — сказал Горбунов. — Знала, где спасают в первую очередь.

Сухари подмокли. Их раскладывали сушить, но часть заплесневела. Артельный хлеб стал кислым и пах морем. Михаил ел столько же, сколько остальные, хотя голод требовал двойного.

На подходе к Ревелю показались шпили и береговые укрепления. Люди смотрели на сушу как на родную деревню. После высадки некоторые целовали землю; другие немедленно искали место, где можно спокойно опорожнить желудок.

Михаил пересчитал ящики. Не хватало двух банок и нескольких пучков корпии. По сравнению с Кваркеном результат был хорошим.

Руднев проверил его бедро, придавленное грузом. Должен был остаться широкий кровоподтёк. Кожа лишь слегка потемнела.

— Когда-нибудь ты перестанешь заживать у меня на глазах? — спросил лекарь.

— Могу попросить синяк задержаться.

— Попроси.

— Не слушается.

Это прозвучало опасно близко к признанию. Алексей Матвеевич подождал продолжения, но Михаил занялся ремнём.

Из Ревеля двигались дальше к Риге — частью морем, частью сушей, согласно распределению команд и транспортов. Азовцы снова шли по дороге, наслаждаясь тем, что она не качается.

Первые дни дорога была сухой и твёрдой. Сосновые леса пахли смолой, пыль поднималась до колен и оседала на потных лицах серой коркой. Затем прошёл затяжной дождь. Небо опустилось, канавы наполнились, настилы через болота заскользили. Там, где тракт шёл по песчаным грядам, вода уходила быстро; в глинистых низинах обоз растягивался на вёрсты, и солдаты возвращались помогать артиллерии.

По мере продвижения к Риге селения становились крупнее, чаще встречались каменные церкви, мосты и мощёные городские участки. Между ними сохранялась обычная земляная дорога, исполосованная колеями. Жара сменялась грозами. При первых далёких раскатах унтер-офицеры уводили людей с открытых высот, приказывали опустить штыки и пережидали самый сильный ливень в лесу или за склоном.

С приближением театра войны слухи становились гуще. Говорили о новом главнокомандующем Кутузове. Одни называли его спасителем, другие — стариком, назначенным слишком поздно. Слышали о генеральном сражении, но не знали исхода.

Дата подсказала Михаилу больше сообщения.

26 августа по старому стилю, 7 сентября по новому, у села Бородино русская армия приняла бой. В тот день Азовский полк находился в пути. Солнце светило на мокрую дорогу, люди ругали тяжёлые ранцы, ефрейтор Мазаев потерял запасной кремень.

Тем временем под Бородином батарея Раевского переходила из рук в руки, у Семёновских флешей гибли тысячи, а Наполеон так и не ввёл в дело гвардию. Михаил не слышал канонады. До него долетали только вороны.

Он посмотрел на северо-восток, не зная, в какой стороне на самом деле находится поле.

— Что? — спросил Тимофей.

— Сегодня бой.

— Откуда знаешь?

— Считаю.

— Как считаешь?

— Сужу по тому, как всё идёт.

Лавров принял ответ. Дружба иногда заключалась в том, чтобы не задавать второй вопрос.

Через несколько дней пришёл слух: русские победили. Затем — что армия отступила. Потом сообщили о больших потерях и о том, что неприятель остановлен. Каждая версия содержала часть правды.

— Если победили, почему идём назад? — спросил Котов.

— Чтобы не погибнуть на месте, — ответил Михаил.

— Тогда и француз победил?

— Он тоже не получил мира.

— Значит, все проиграли.

Для солдата вывод был точнее реляции.

Дорога к Риге проходила через населённые места, где война уже изменила цены. Хлеб дорожали, подвод не хватало, чиновники закупали фураж. Серебро ценили выше ассигнаций; продавцы пересчитывали оплату, спорили о курсе. Артельные деньги таяли.

Горбунов предъявил Михаилу расчёт.

— Станем кормить по уставу — останемся без кассы.

— Перестанем кормить — останемся без солдат.

— Устав цены не спрашивает.

— Покупай крупу дальше от тракта. Отправим двоих с подводой.

— Охрана?

— Дам людей.

Маленькая операция сэкономила артели несколько рублей. Михаил составил список продавцов, расстояний и цен. Идея сравнивать предложения казалась ему очевидной, но Горбунов привык торговаться там, где стоял котёл.

— Ты как купец, — сказал артельщик.

— Купец знает, что продаст завтра.

— А ты?

— Знаю, что люди завтра захотят есть.

Список начали вести постоянно. К концу перехода соседние роты просили его переписать. Незаметное улучшение снова разошлось без имени автора.

На ночном постое под Ригой Михаил услышал слово «Москва».