Пепел и знамёна (СИ), стр. 49

Курьер привёз бумаги, офицеры собрались отдельно. Из их лиц было понятно: случилось худшее.

Слух прошёл по лагерю к рассвету. Москва оставлена. Французы вошли в город. Начался пожар.

— Врут, — сказал Мазаев.

Никто не возразил.

— Такого быть не может.

— Может, — ответил Михаил.

Солдат обернулся.

— Откуда ты всё время знаешь, что может?

Он не нашёл безопасного ответа.

— Потому что город — не армия.

— Это Москва.

— Именно поэтому война не закончится.

Тем временем 2 сентября по старому стилю, 14-го по новому, Наполеон вошёл в почти пустую столицу. Пожар охватывал кварталы, уничтожая дома и припасы. Император ожидал предложений мира, но Александр их не прислал. Азовский полк ещё только подходил к Риге, и унтер-офицер Андреев стоял у чужого сарая, слушая, как солдаты спорят, может ли Россия существовать без Москвы.

Михаил помнил ответ. Да.

Это знание не приносило облегчения. Он видел лица тех, кто не знал.

Руднев нашёл его после развода.

— Ты ожидал и это.

— Боялся.

— Не одно и то же.

— Для меня — почти.

Врач впервые произнёс прямо:

— Михаил, кто ты?

Вопрос прозвучал тихо. Рядом никого не было, только дождь стучал по крыше.

— Унтер-офицер Азовского пехотного полка.

— Это я знаю. Кто ты был до пожара?

Возможность открылась. Можно было рассказать: больничная палата или квартира во время ковида, температура, страх, чужая энергия, пробуждение в обгоревшем теле. Сам Михаил не помнил точный момент переноса, но хотя бы назвал бы век.

Он представил реакцию. Руднев поверит не сразу, потребует доказательств. Предсказание Москвы уже сбылось, однако Михаил никому не сообщал его заранее. Следующим великим событием станет отступление Наполеона, потом заграничный поход. Этого мало для доказательства и достаточно для обвинения в безумии.

— Не знаю, — ответил он.

Лекарь отступил.

— Неправда.

— Я помню обрывки.

— Чего?

— Другой жизни.

Это было больше, чем Михаил говорил прежде.

Руднев ждал.

— Там война уже закончилась, — продолжил Андреев. — Эта.

Лицо врача осталось неподвижным.

— Во сне?

— Может быть.

— И Москва горела?

— Да.

— Кто победит?

— Россия. Но не сейчас.

Слова вышли наружу и сразу стали опасными.

Алексей Матвеевич закрыл дверь.

— Когда француз уйдёт из Москвы?

— Осенью. Точной даты не помню.

— Что будет дальше?

— Он отступит. Армия погибнет не вся, но большая часть. Потом война пойдёт в Европу.

— Государь войдёт в Париж?

Михаил посмотрел на него.

— Да.

Руднев сел.

— Это бред.

— Возможно.

— Ты отвечаешь спокойно.

— Я живу с ним почти девять лет.

— Почему не сказал раньше?

— Потому что вы сейчас думаете, не горячка ли у меня.

Лекарь действительно потянулся к его лбу и остановил руку.

— Думаю.

Они молчали несколько минут.

— Про тело твой сон тоже знает? — спросил Руднев.

— Нет. Это другое.

— Что?

— Не знаю.

Снова правда, наполовину.

— Никому, — сказал врач.

— Я и не собирался.

— Даже если сбудется Париж. Особенно если сбудется.

Михаил ожидал недоверия, вопросов, молитвы или доноса. Получил осторожность.

— Вы верите?

— Я верю, что ты говоришь это серьёзно. Остальное проверит время.

Так Алексей Матвеевич узнал первую часть тайны. Не двадцать первый век, не симбионт, не ковид. Только другое прошлое, которое для всех остальных было будущим.

Полк прибыл к Риге 10 сентября по старому стилю, 22-го по новому. К этому времени Москва уже больше недели находилась в руках неприятеля. Финляндский корпус вошёл в общую войну поздно, но не слишком поздно для крови.

Части приводили в порядок после перехода. Выдавали патроны, осматривали оружие, распределяли больных. Михаил получил под начало полувзвод и окончательное утверждение в старших унтер-офицерских обязанностях, хотя название ступени в ротной речи менялось в зависимости от того, кто составлял приказ.

Щеглов собрал их у костра.

— Теперь идём против французов. Помнящие прошлый раз — не храбритесь. Остальные слушайте тех, кто помнит.

Рябов посмотрел на Михаила.

— Что будет?

— Холодно, — ответил Андреев.

— Сейчас ещё осень.

— Поэтому готовьте зимнее.

Он проверил портянки, запасные кремни, иглы, нитки, ремни. Велел артели покупать рукавицы, пока они дешёвы. Горбунов возмущался: казна должна выдать.

— Выдаст, когда мороз уже будет.

— Ты и погоду знаешь?

— В России зимой холодно.

Это пророчество никого не испугало.

Под Ригой Михаил впервые увидел людей, для которых война уже закончилась потерей дома. У дороги стояли телеги с семьями, ушедшими из мест, где проходили войска. В одной лежала старуха, укрытая периной; рядом женщина кормила ребёнка, а мужчина спорил с часовым о разрешении войти в город. Их имущество помещалось в двух сундуках, мешке и клетке без птицы.

Михаил остановился, потому что деревянный сундук был обожжён с одного края.

Женщина у телеги заметила его взгляд и заслонила сундук плечом. На лице мелькнул страх: высокий вооружённый солдат видел последнее, что у них оставалось. Михаил отступил на шаг и показал пустые ладони. Она не улыбнулась, но напряжение в её плечах немного ослабло.

На миг вернулась деревня 1803 года: пепел, холодная печь, чужие вопросы. Тогда он сам был человеком без понятного прошлого, которого помещик предпочёл сдать в рекруты.

— Заступил дорогу, служивый, — сказал мужчина.

Михаил отодвинулся и помог подтолкнуть телегу. Колесо застряло в выбоине. Работа заняла несколько секунд, но старуха высунула из-под перины руку и перекрестила его.

— Бог тебе деток пошлёт.

Пожелание попало в больное место. Дети сгоревшего Михаила не были его детьми и всё же приходили во сне. Собственных у человека из 2021 года, кажется, не было. Память о прежней жизни оставалась настолько рваной, что даже уверенность в этом казалась ненадёжной.

Он догнал роту.

— Где был? — спросил Щеглов.

— Телеге помог.

— В армии телег мало?

— Эта гражданская.

— Тогда тем более не наша.

Фельдфебель проворчал, но взыскания не назначил.

В тот же день Михаил написал Катарине. Письмо получилось коротким: дошёл до Риги, жив, шарф носит. Сообщать о Москве и предстоящих боях не хотел. Подписался только именем, затем долго смотрел на бумагу.

— Обещание? — спросил Тимофей.

— Нет.

— Тогда зачем писать?

— Чтобы знала.

— Это уже обещание.

Лавров положил рядом собственный лист к Мариле. За восемь лет он научился выводить буквы достаточно уверенно и теперь не нуждался в полковом писаре. Михаил заметил, как изменился друг: рекрут, боявшийся команды, умел читать, пережил четыре кампании и собирался жениться после службы, хотя до её конца оставалось слишком долго.

— Ты всё ещё думаешь о ней? — спросил Андреев.

— Каждый день — нет. Но когда думаю, другой не надо.

— Она может выйти замуж.

— Может.

— И?

— Тогда пожелаю, чтобы муж не бил.

Ответ был взрослее любви из писем.

Руднев тем временем решил проверить пророчество Михаила не только будущим. Он принёс карту, на которой положение частей обозначалось по последним известиям.

— Если Наполеон уйдёт из Москвы, куда?

— Назад.

— По какой дороге?

Михаил знал слово «Малоярославец» и помнил, что Кутузов не пустил французов на богатый южный путь. Показывать место на карте не рискнул: география школьной памяти была хуже медицинских знаний.

— Попытается на юг. Его заставят идти по разорённой дороге.

— Кто заставит?

— Кутузов.

— Каким сражением?

— Не помню.

— Когда начнётся отступление?

— В октябре по новому счёту. Может, в конце нашего сентября.

Лекарь отметил ответы.