Пепел и знамёна (СИ), стр. 47

Слухи уже не скрывали направления. Французская армия собиралась у русских границ, русские корпуса меняли расположение. Азовский пехотный полк всё ещё находился в Финляндии, далеко от Немана.

Михаил проверял десяток за десятком. Ружья, патроны, ранцы, обувь, запасные кремни. В голове звучали слова, которых никто рядом ещё не произносил: Смоленск, Бородино, Москва.

Он посмотрел на новых солдат. Котов научился стрелять, Мазаев — читать короткие приказы, Рябов перестал быть мальчишкой. Тимофей всё ещё носил письмо Марили за подкладкой мундира. Щеглов кашлял. Руднев записывал.

Все они собирались на войну, которая уже жила в памяти Михаила готовым итогом.

Только их судьбы в учебник не вошли.

Примечание от автора

Если тихая служба и взросление Михаила как унтер-офицера оказались не менее интересны, чем бой, подпишитесь на автора, книгу и цикл «Эхо симбионта».

Лайк поддерживает роман и повышает вероятность, что его увидят любители исторической альтернативы.

Если вам не понравились решения героя, темп или бытовые детали, не проходите мимо — напишите об этом в комментариях. Честная реакция помогает автору корректировать дальнейший текст.

Император Александр I и русские офицеры

Император Александр I и русские офицеры. Автор: Иоганн Адам Кляйн; издание Г. Бергка. Дата создания: 1809.

Генералы русской армии 1812 года

Генералы русской армии 1812 года. Автор: Николай Зарецкий. Дата создания: 1911.

Глава 18. Война не там

О начале войны Михаил узнал из ругани.

Квартирмейстерский чиновник стоял у штабной повозки и требовал немедленно выдать подводы, которых в селении не было. Староста отвечал через переводчика, что лошади на покосе. Чиновник кричал: француз перешёл границу, а финны прячут упряжь.

Слова про француза утонули в споре, но Михаил услышал.

— Когда? — спросил он.

Чиновник раздражённо обернулся.

— Что?

— Когда перешёл?

— Неман? В июне. Тебе от этого подводы появятся?

Нет. Зато исчезла последняя надежда, что память ошибалась.

В полку официальное известие прочли вечером. Наполеон вторгся в пределы империи, армии государя ведут боевые действия, всем частям сохранять готовность и ожидать приказов. За словами не последовало немедленного марша.

Азовский пехотный оставался в Финляндии.

— Нас берегут, — сказал Рябов.

— От войны? — спросил Мазаев.

— Для войны.

— Тогда почему не идём?

Ответа не знал даже Арсеньев. Войска в Великом княжестве подчинялись своим задачам, прикрывали побережье и Петербургское направление. Переброска корпуса требовала приказа, судов, продовольствия и понимания, куда именно его посылать.

Михаил знал больше и меньше всех. Он помнил, что русские армии отступят, соединятся, оставят Смоленск, дадут генеральное сражение у Бородина, отдадут Москву. Не помнил движений Финляндского корпуса. В школьном рассказе его полк не существовал.

Каждое утро начиналось с ожидания курьера.

Приходили донесения недельной давности. Французы заняли Вильно. Потом говорили, будто государь разбил Наполеона под тем же городом. Следующий слух сообщал о гибели всей армии Барклая; через два дня выяснялось, что армия продолжает отступать. Газеты печатали официальные сообщения осторожно, письма разносили страх быстрее фактов.

Унтер-офицеры не должны были обсуждать сомнения перед строем. Михаил читал людям то, что разрешали, и пресекал самые нелепые выдумки.

— Бонапарт ведёт миллион, — уверял один солдат.

— Миллион не прокормишь на одной дороге.

— Значит, на двух.

— Иди чистить ружьё.

Сам он тоже не знал точной численности. «Великая армия, больше полумиллиона» — обрывок из будущего. Для человека, видевшего полк на марше, даже сто тысяч были числом почти мифическим.

Руднев заметил его тревогу.

— Ты ждёшь определённого события.

— Все ждут.

— Остальные не вздрагивают, услышав Смоленск.

Михаил отвернулся к лекарскому ящику.

— Важный город.

— Тебе лично?

— Всей России.

— Ты родом не оттуда.

Слишком хороший врач был опаснее плохого следователя. Он не обвинял, а складывал несоответствия.

— В детстве слышал рассказы, — сказал Михаил.

— Неужели о войне, которая ещё не началась?

— Речь шла о прежних.

Руднев не стал ловить на слове. Только сделал то, что всегда: запомнил.

Лето уходило в подготовку. Полк получил патроны, проверил ранцы, сократил лишний багаж. Частное имущество офицеров снова пытались привести к установленной мере, но семь лет походов ничему не научили сундуки. В обозе появлялись кресла, посуда, запас вина, книги и складная кровать, которую два денщика носили как святыню.

— Если француз увидит, что мы тащим, сам уйдёт, — сказал Тимофей.

— Решит, что уже ограбили всю Россию, — добавил Горбунов.

Нижним чинам велели брать только положенное. Михаил проверял каждый ранец. Лишняя рубаха могла спасти от холода, но вместе с запасной обувью и сухарями превращала переход в пытку.

Котов попытался спрятать медный подсвечник.

— Зачем?

— Красивый.

— На марше будешь свечу ставить?

— После войны продам.

— Если дойдёшь.

— А если не дойду, какая разница, тяжёлый ранец или нет?

Логика была мрачной и почти убедительной. Михаил всё равно забрал подсвечник и вернул хозяйке.

Катарина встретила новость об уходе спокойнее, чем он ожидал.

— Я знала, — сказала она на всё ещё ломаном русском.

— Мы не получили приказ.

— Ты уже ушёл.

Она положила хлеб на стол и не коснулась его. Михаил понял: последние недели телом находился рядом, а мыслями жил где-то между Неманом и Москвой.

— Прости.

— Не надо слово. Надо быть.

— Этого не умею.

— Знаю.

Катарина спросила, вернётся ли он. Правильный ответ был неизвестен.

— Постараюсь.

— Все солдаты так говорят?

— Те, кто хочет вернуться.

Она достала шерстяной шарф, связанный из серой нити.

— На море холодно.

— Мы ещё не знаем, что пойдём морем.

— Знаете.

Женщины у военного постоя часто понимали приказ раньше солдат: по закупкам, разговорам возниц, количеству выпекаемого хлеба.

В ту ночь Михаил попытался рассказать о себе чуть больше. Не о симбионте и не о будущем — хотя бы о пожаре.

— У меня была жена. И дети.

— Ты говорил.

— Я их почти не помню.

— Тебе больно вспоминать?

— Будто жил другой человек.

Катарина приняла метафору буквально.

— После большого горя всегда другой.

Её ладонь легла на старый шрам у виска. Родинка на щеке, которую рисовал Руднев, почти исчезла. Женщина этого не знала.

Утром они простились без обещаний. Михаил оставил немного денег и получил за это пощёчину.

— Я не продажа.

— Купишь хлеб. Оставишь на зиму.

— Я сама хлеб.

Монеты она бросила ему под ноги. Пришлось поднять.

— Тогда возьму хлеб.

— Возьми.

Катарина вручила каравай, и этим их расчёт закончился честнее.

В июле стало известно об оставлении Витебска. Потом пришла весть о соединении русских армий под Смоленском. Михаил считал дни и пытался вспомнить дату сражения.

Смоленск загорелся в середине августа по новому календарю. В Финляндии об этом узнали, когда город уже был оставлен. Курьер привёз сухое сообщение о тяжёлом бое и дальнейшем движении армии.

— Победа? — спросил Мазаев.

Писарь развёл руками.

— Написано: неприятелю нанесён великий урон.

— А город чей?

— Теперь его.

— Значит, проиграли.

— Не твоего ума.