Пепел и знамёна (СИ), стр. 46
В феврале 1811 года пришёл приказ о переименовании. С 22 числа Азовский мушкетёрский полк становился Азовским пехотным.
Писарь переправлял заголовки. Копылов интересовался, надо ли перешивать мундиры. Солдаты ждали разъяснений, чем именно пехотный отличается от мушкетёрского.
— Названием, — сказал Щеглов.
— А служба?
— Служба останется, пока не отменят солдат.
— Жалованье?
— Ты сегодня особенно смешной, Лавров.
В бумагах менялись организация, подчинение и наименование частей. Для Михаила главным стало исчезновение слова, которое связывало полк со старым типом оружия. Ружья оставались теми же, обучение — почти прежним, но империя упрощала названия, готовясь к армии нового устройства.
Аустерлицкие ветераны восприняли перемену настороженно.
— Мушкетёрским опозорились и отличились, — сказал Горбунов. — Пехотным что будем?
— Живыми, если повезёт, — ответил Тимофей.
Новое знамя не изменилось от нового слова. Полковая память продолжала носить старое имя внутри нового.
Летом учения стали напряжённее. В Европу приходили сведения о движениях французских войск, о спорах государей, о торговой блокаде, вредившей России. Купцы жаловались на цену колониальных товаров; сахар стал редкой роскошью в офицерском чае. Рядовые замечали большую историю по стоимости соли, ткани и табака.
Михаил знал, к чему всё идёт. Наполеон перейдёт Неман летом 1812 года. Русская армия будет отступать. Москва сгорит.
Он не знал точного месяца по старому стилю, состава армий или маршрута своего полка. Любая попытка предупредить начальство выглядела бы безумием.
Однажды Арсеньев спросил на занятии:
— Андреев, чего ты ждёшь от французов?
— Войны, ваше благородие.
— Все ждут.
— Большой.
— На основании?
— Тильзит слишком удобен, чтобы долго жить.
Офицер посмотрел внимательно.
— Это Руднев тебя рассуждать научил?
— Нет. Он учит сомневаться.
Арсеньев не стал развивать разговор, но через неделю Михаилу поручили усилить обучение пополнения.
Осенью пришла весть об открытии Царскосельского лицея. Полковой священник прочёл заметку: новое учебное заведение предназначалось для юношей, которых готовили к важным частям государственной службы.
— Сколько им лет? — спросил Мазаев.
— Около двенадцати, — ответил священник.
— И уже знают, кем будут?
— Их семьи знают.
Тем временем 19 октября по старому стилю первые воспитанники действительно вошли в лицейские классы. Их учили языкам, истории, праву, нравственным наукам. В тот же день далеко в Финляндии Михаил заставлял рекрута Котова в сотый раз правильно брать ружьё «на плечо». Две школы готовили служилых людей одной империи, но расстояние между их будущими возможностями было больше, чем между Царским Селом и Куопио.
— Если бы умел читать раньше, стал бы офицером? — спросил Котов.
— Нет. Для офицера одного чтения мало.
— А чего ещё?
Михаил хотел ответить «дворянства», но путь из нижних чинов существовал, хотя был долгим и редким. Отличия, выслуга, грамотность могли открыть офицерский чин; происхождение и связи делали дорогу несравнимо короче.
— Нужно, чтобы тебя заметили и не забыли, — сказал он. — Дальше отличие подтверждают бумагой. Затем ждут, чтобы она дошла.
— Лучше хорошо стрелять.
— Для жизни — возможно.
Сам Михаил не мечтал стать офицером. Чин привлёк бы внимание, заставил поддерживать биографию, которой у него не было. Унтер-офицерское положение давало возможность помогать своим и оставаться частью нижнего мира.
К концу 1811 года Щеглов начал готовить его в старшие унтер-офицеры. Фельдфебель заставлял вести полные списки, проверять караулы, рассчитывать размещение людей по квартирам.
— Солдатом быть легче, — сказал Михаил после ночи над ведомостью.
— Вот поэтому каждый дурак хочет командовать, пока не попробует.
— Вы хотели?
— Меня назначили. Умный человек от хорошего не отказывается, от плохого не всегда может.
Кондрат Яковлевич старел. Волосы поседели, после сырого караула он кашлял, но голос сохранял силу. Михаил впервые заметил, что однажды место фельдфебеля освободится не приказом, а телом.
Время действовало на всех, кроме него, слишком различимо.
Руднев постарел тоже. Морщины у глаз углубились, руки иногда дрожали после тяжёлого дня. Врач скрывал усталость, но Михаил видел.
— Вам пятьдесят, — сказал он.
— Спасибо, что сообщил.
— Можно просить спокойное место.
— И оставить полк перед войной?
— Она ещё не началась.
— Ты сам говоришь, начнётся.
— Я могу ошибаться.
— Вот теперь ты рассуждаешь как учёный.
Лекарь открыл коричневую тетрадь. В ней накопились измерения за годы: рубцы, рост, сила, время восстановления, болезни, которых у Михаила не случалось.
— Ты не болел с 1804 года, — произнёс Руднев.
— Простужался.
— Насморк на два дня — не болезнь. Ты жил рядом с горячкой, перевязывал гнойные раны, пил плохую воду. Ни разу не лежал.
— Везение.
— Оно стало статистически навязчивым.
Алексей Матвеевич показал рисунки отметин. Родинка на щеке ещё была, но уменьшилась. Шрам на лбу побледнел. Старый перелом носа не исправился, зато дышать Михаилу стало легче, словно перегородка медленно меняла форму изнутри.
— Что ты чувствуешь? — спросил врач.
На этот вопрос можно было ответить правдой, не раскрывая невозможного.
— Голод после нагрузки. Иногда кости ноют. Сплю меньше.
— Насколько?
— Пять часов хватает. Четыре — если надо.
— Всегда?
— Последний год.
Руднев записал.
— Ещё?
Михаил подумал о вернувшемся желании.
— Либидо.
Лекарь поднял брови.
— Что?
Слово оказалось слишком современным.
— Мужская сила вернулась.
— Она пропадала?
— После пожара. Почти совсем.
— Семь лет?
— Да.
Вопросы пошли один за другим: когда заметил, было ли до ранения, менялось ли после, появились ли другие симптомы. Михаил отвечал коротко.
— Почему молчал?
— Вы бы помогли?
— Возможно.
— Чем?
Руднев задумался.
— Наблюдением.
— Вы и так наблюдали.
Лекарь закрыл тетрадь.
— Организм будто сначала тратил все силы на восстановление, а потом вернул остальное.
Михаил застыл.
— Вы сами сказали.
— Это образ, не объяснение.
— Похожий на правду.
— Откуда ты знаешь?
Между ними снова открылась старая граница.
— Чувствую.
— Телом?
— Да.
Впервые ответ был почти полным.
Руднев не потребовал большего. Он убрал тетрадь и сказал:
— Тогда чувствуй осторожно. Большая война испортит любой опыт.
Зима 1811–1812 года пришла рано. Полк запасал дрова, чинил обувь, получал порох и пополнение. Унтер-офицер Андреев гонял солдат по снегу, проверял кремни и учил их не доверять первой сухой дороге.
Катарина однажды принесла ему тёплый хлеб. Они стояли у двери пекарни, не зная, что сказать.
— Уедете, — произнесла она по-русски.
Михаил понял, что женщина учила язык.
— Наверное.
— Война?
— Наверное.
Она поцеловала его первой.
Близость случилась той ночью без обещаний и без торжества. Тело работало нормально, но Михаил ощущал в этом не победу мужчины, а завершение неизвестного этапа ремонта. Мысль была холодной и мешала радости. Катарина, заметив отстранённость, спросила, больно ли ему.
— Нет.
— Тогда где ты?
Он не мог объяснить ни 2021 год, ни пожар, ни вторую память.
— Далеко.
— Вернись.
Михаил постарался.
Утром никакого чуда не произошло. Мир не стал проще. Он помог растопить печь, заплатил за хлеб, хотя Катарина обиделась, и ушёл на развод.
После этого они встречались редко. Михаил опасался ребёнка, привязанности и отъезда. Женщина не требовала будущего, но от этого вина становилась сильнее.
Весной приказали готовиться к движению.