Пепел и знамёна (СИ), стр. 45

Щеглов передал Андрееву пятнадцать человек.

— Сделай солдат.

— Из всех?

— Десять хватит. Остальных жизнь доделает.

Михаил начал не с ружейных приёмов. Показал, как укладывать ранец, сушить портянки, проверять ноги после перехода и не пить воду рядом с коновязью. Затем объяснил артельный котёл: сколько вычитают, кто хранит деньги, почему чужая ложка может стоить драки.

— Нас стрелять научат? — спросил долговязый рекрут Савелий Котов.

— Научат.

— А это зачем?

— Большинство дней ты не стреляешь. Зато ешь и ходишь каждый.

Котов запомнил. Другой, Егор Мазаев, не запоминал ничего, зато обладал сильными руками и обижался на повторение. На третий день он перепутал порядок заряжания и чуть не оставил шомпол в стволе.

Михаил остановил упражнение.

— Если выстрелишь так, шомпол полетит во врага.

— Значит, убью.

— А потом останешься без ружья.

— Почему?

— Потому что следующий патрон не протолкнёшь головой.

Солдаты засмеялись. Мазаев покраснел, но больше шомпол не забывал.

Насилие Михаил применял только там, где ошибка угрожала другим. Однажды рекрут направил заряженное ружьё вдоль строя. Ефрейтор выбил ствол вверх и ударил виновного ладонью по лицу.

— Почему? — крикнул тот.

— Мог убить любого в строю. Второй раз будешь отвечать перед ротой.

Больше подобного не случалось.

Старослужащие посмеивались над объяснениями, но начали присылать к Михаилу трудных новичков. Он не обладал педагогическим даром; просто помнил, как беспомощно чувствовал себя сам, когда каждое правило сообщали через ругань. Человеку легче подчиняться, если он понимает цель.

Офицеры заметили результаты. Командир роты Арсеньев однажды присутствовал на стрельбе и спросил, почему люди Андреева чаще попадают в мишень.

— Не боятся спуска, ваше благородие.

— Все боятся.

— Эти знают, когда выстрелит.

Михаил показал, как выбрать холостой ход курка, упереть приклад и не дёргать всем телом. Объяснение было несовершенным для гладкоствольного ружья, но давало пользу.

На учениях ставили щиты на разных дистанциях — ближе, дальше, иногда до ста с лишним саженей. Издалека оружие превращало меткость в лотерею, зато залп строя имел смысл. Михаил разделял два навыка: быстро зарядить в линии и спокойно выстрелить по видимой цели.

— Егеря так делают, — заметил Арсеньев.

— У них можно учиться.

— Мушкетёру положено учиться у устава.

— В уставе есть против?

Офицер посмотрел на него с удивлением, затем усмехнулся.

— Опасный вопрос. Продолжай.

Летом Андреева произвели в младшие унтер-офицеры. Указание пришло без церемонии: фамилия появилась в приказе, к обязанностям добавились новые, жалованье выросло не настолько, чтобы это заметил котёл.

Щеглов объяснил положение:

— Теперь отвечаешь за людей официально.

— До сих пор отвечал неофициально.

— Прежде за ошибку били тебя. Теперь сначала их, потом тебя.

— Рост.

— Служебный.

Михаил получил нашивки и место, где требовалось сохранять дистанцию между рядовыми и начальством. Он всё ещё ел из артельного котла, спал рядом с Тимофеем, шутил с Горбуновым, но при строе должен был говорить другим голосом.

Власть начиналась с интонации.

Тело тоже продолжало работу. Рукава новой шинели снова оказались коротки. Копылов ругался, распуская запас ткани.

— Ты расти когда перестанешь?

— Уже перестал.

— В прошлом году то же говорил.

— Спина выпрямляется.

— Скоро у тебя ноги из рукавов полезут от этой спины.

Рост приблизился к ста девяноста сантиметрам. Однако прямым Михаил не стал: плечевой пояс ещё сохранял перекос, поясница болела, старая травма заставляла беречь шаг в сырость. Лицо оставалось грубым. Сломанный нос уходил в сторону, на щеке темнела родинка, по лбу проходил шрам от деревенской жизни, которой он не помнил.

Внешность медленно молодела не красотой, а отсутствием износа. Зубы перестали болеть. Дёсны не кровоточили. Мелкие рубцы бледнели. Волосы росли густыми, без ранней седины, хотя по документам Михаилу перевалило за тридцать.

Для окружающих этого было мало, чтобы удивляться. Крепкие тридцатилетние мужчины существовали и без симбионта.

Руднев отмечал каждую перемену.

— Родинка стала меньше, — сказал он на осмотре.

— Не замечал.

— Я зарисовал её четыре года назад.

— Вы рисовали мои родинки?

— Работа лекаря полна унижений.

Алексей Матвеевич показал страницу. Там действительно были контуры нескольких отметин и даты. Одна уже исчезла с плеча, другая бледнела на груди.

— Такое бывает? — спросил Михаил.

— Иногда. Но у тебя слишком многое «иногда».

— Опухоль?

— Наоборот. Тело убирает лишнее.

Слова прозвучали ближе к истине, чем врач понимал.

— А если оно считает лишним что-нибудь нужное?

— Поэтому я и наблюдаю.

Михаил не сказал, что уже много лет задаёт тот же вопрос. Симбионт мог исправлять кости, раны и обмен веществ. Кто определял оптимум? Не превратится ли человек в удобный сосуд для чужой биологии?

Ответа не было. Внутреннего голоса симбионт не имел, согласия не спрашивал.

Осенью Михаил начал читать всё, что удавалось достать. Полковой священник дал ему арифметику и старый учебник географии, Арсеньев — несколько номеров журнала, Руднев — медицинские наставления. Французский язык он узнавал по отдельным словам, немецкий — ещё хуже. Зато цифры не меняли смысла.

Вечерами Андреев учил грамотных рекрутов вести простые счета. Неграмотным показывал буквы на фамилиях и названиях.

— Зачем мне читать? — сопротивлялся Мазаев. — Приказ вслух скажут.

— А письмо из дома?

— Писарь прочтёт.

— Всё?

Тимофей громко кашлянул, вспомнив письма Марили.

Мазаев задумался.

— Не всё.

Через месяц он различал собственное имя и несколько десятков слов.

Руднев обучал двух способных солдат основам ухода за ранеными. Михаил присутствовал и дополнял: чистая вода, вымытые руки, отдельная ткань для разных больных. Врач по-прежнему требовал не выдавать догадку за доказанный закон, но сам уже кипятил инструменты там, где позволяли обстоятельства.

— Ты меня испортил, — сказал Алексей Матвеевич.

— Люди меньше гниют.

— Зато я теперь вижу грязь везде.

Это было лучшим комплиментом.

В тихой службе нашлось место и женщинам. На квартирной улице жила вдова по имени Катарина, державшая маленькую пекарню. Русских слов она знала немного, Михаил выучил несколько финских. Торговались они через числа, жесты и улыбку.

Катарина была высокой, светловолосой, на несколько лет старше тела, которое занимал Михаил. Она не боялась его роста и однажды прямо спросила через переводчика, есть ли жена.

— Была, — ответил он.

Чужая память принесла пожар, обугленную дверь и лица, которых он никогда по-настоящему не знал. Формально жена принадлежала умершему Михаилу Андрееву. Скорбь — им обоим.

— Умерла? — уточнила женщина.

— Да.

Катарина коснулась его руки. Тело отозвалось уже не слабым намёком, а живым желанием. Михаил отступил.

В ту ночь он чувствовал себя виноватым перед мёртвой женщиной, собственной прошлой жизнью и той, которую отверг без объяснения. Симбионт возвращал функцию, но не учил пользоваться ею.

Через несколько дней Михаил пришёл за хлебом. Катарина обслужила его вежливо и холодно.

— Дурак, — сказал Тимофей, когда узнал.

— Может быть.

— Точно. У меня Мариля за тысячу вёрст, а тебе судьба сама хлеб печёт.

— Это не судьба.

— Тем хуже. Судьбу хоть можно ругать.

Отношения восстановились медленно. Михаил помог починить печную трубу, Катарина снова стала улыбаться. Близости между ними не случилось. Он не знал, сколько полк простоит на месте, не хотел оставлять ребёнка или обещание, которое не выполнит.

Осторожность была разумной. Иногда разумность ощущалась трусостью.