Пепел и знамёна (СИ), стр. 44
На правой ноге ныл рубец.
За спиной оставались Севар и Ратан — два дня, которые уже начинали слипаться в один рассказ. Впереди лежали годы мира, если слухам можно было верить.
Михаил не верил.
Он помнил другое имя — Бородино. До него оставалось меньше трёх лет.
Примечание от автора
Если два последних боя Финляндской войны и судьба Азовского полка вас зацепили, подпишитесь на автора, произведение и цикл «Эхо симбионта».
Лайк под главой помогает ей попасть в рекомендации и поддерживает дальнейшую работу над романом.
Не соглашаетесь с трактовкой события или заметили историческую неточность — обязательно напишите комментарий. Даже критический отклик полезен, когда он помогает сделать следующую часть убедительнее.
Вахтмейстер в сражении при Севаре
Вахтмейстер в сражении при Севаре. Автор: Юхан Тирен. Дата создания: конец XIX века.
Шведский вахтмейстер в бою при Севаре, 19 августа 1809 года.
План местности Севар — Ратан
План местности Севар — Ратан. Автор: К. Ф. Кёниг. Дата создания: XIX век.
Местность между Севаром и Ратаном, где развернулись бои августа 1809 года.
Сражение при Ратане
Сражение при Ратане. Автор: Карл Густав Гилльберг. Дата создания: XIX век.
Бой при Ратане, 20 августа 1809 года. Бой при Ратане и гибель генерала Готовцова.
Глава 17. Пехотный
Мир начался с крыши.
Роте отвели квартиры в финском селении, стоявшем между сосновым лесом и длинным заливом. Казённое строение было рублено из смолистых брёвен, но крыша из дранки протекала в трёх местах. Осенний дождь шёл наискось, ветер с воды загонял капли под кровлю. Первое ведро поставили под дыру над дверью, второе — у печи, третье исчезло прежде, чем его успели наполнить. Щеглов нашёл пропажу у соседней команды и объявил, что война закончилась слишком рано: неприятеля бить уже нельзя, а своих пока хочется.
Михаил забрался на стропила. Гнилая дранка ломалась под пальцами, ветер задувал под рубаху. Внизу Тимофей подавал ему дощечки и давал советы.
— Левее.
— Там цело.
— Мне отсюда виднее.
— Тогда лезь.
Советы прекратились.
С крыши Михаил видел всё селение: серые дворы, полосы огородов, каменистый берег и лес, темневший под дождём. Дорога проходила по самому сухому гребню; ниже колёса сразу вязли в торфяной почве. Над заливом летели рваные облака, между ними на секунды открывалось холодное синее небо. В такие просветы мокрая дранка блестела, словно её покрыли лаком.
К вечеру дождь перестал попадать внутрь. На следующее утро офицер велел починить ещё два барака. Через неделю ефрейтор Андреев распоряжался десятком солдат, двумя топорами, одной тупой пилой и запасом досок, которые требовалось получить по бумаге.
Военная служба снова доказала: хорошо выполненная работа размножается.
Гарнизонная жизнь 1810 года была тихой только по сравнению со сражением. Караулы сменяли учения, учения — ремонт, ремонт — сопровождение обозов. Требовалось расчищать дороги, устраивать склады, следить за квартирными командами и принимать пополнение. Новая окраина империи нуждалась в солдатах не меньше, чем недавний театр войны.
Каждый сезон задавал полку собственную работу. Зимой чистили крыши, рубили лёд у прорубей и прокладывали санные пути по озёрам. Весной поднимали мостки, отводили воду от казарм и вытаскивали фуры из грязи. Коротким северным летом сушили сукно, ремонтировали колёса, косили сено и учились при свете, который долго не уходил из неба. Осенью ветер с воды снова проверял кровли, а дороги превращались в цепь луж между гранитными выходами.
Местные жители привыкали к русским медленно. Власти обещали сохранить прежние законы, веру и учреждения Великого княжества. Для крестьянина обещание выражалось в том, что подати собирали знакомые люди, суд говорил на знакомом языке, а на постой приходила чужая пехота.
Солдатам разъясняли: жителей не обижать, без платы ничего не брать, жалобы не давать. Затем квартирная ведомость помещала двенадцать человек в дом, где жила семья из пяти душ.
Михаил старался делить тяготы. Хозяину оставляли лучшую комнату, солдаты спали плотнее, дрова заготавливали сами. За молоко и рыбу артель платила мелкой монетой либо работой.
— Ты им дом строишь, что ли? — спросил Горбунов, наблюдая, как ефрейтор чинит изгородь.
— Мы её сломали.
— Не мы. Лошадь.
— Наша.
— Казённая.
— Объясни это хозяину.
Артельщик подумал и пошёл искать гвозди.
Зимой Бессонов наконец получил отставку. Бумага пришла в пакете вместе с другими распоряжениями и едва не затерялась. Щеглов прочёл её дважды, будто не верил, что армия способна отпустить человека.
Старому солдату полагалось вернуть казённые вещи, получить расчёт и свидетельство. На практике шинель была заплатана его собственным сукном, ранец пережил несколько переделок, а часть выдачи существовала только в ведомости. Горбунов и писарь три дня сводили дебет с человеческой жизнью.
— За ремень хотят удержать, — сообщил Бессонов.
— Какой?
— Потерянный в девяносто девятом.
— Почему сейчас?
— Раньше я не уходил.
Михаил вмешался. Нашёл старую отметку о замене ремня после похода, доказал, что износ был признан служебным, и избавил товарища от вычета. Победа составила несколько копеек, но Бессонов принял её серьёзнее медали.
— Умеешь воевать с бумагой, — сказал он.
— Бумага не стреляет.
— Зато помнит дольше.
Перед уходом артель устроила ужин. Старик сидел у огня в гражданском армяке, купленном всем отделением. Без мундира он выглядел не свободнее, а меньше, словно армия забрала вместе с сукном часть роста.
— Куда пойдёшь? — спросил Тимофей.
— Сначала в Петербургскую сторону, потом как получится. С отставным свидетельством должны пропускать.
— Денег хватит?
— Если пешком, хватит на весь свет.
— До деревни далеко.
— Я двадцать лет к ней спиной ходил. Теперь хоть лицом.
Бессонов раздал имущество: нож — Рябову, огниво — Тимофею, старую ложку — Горбунову. Михаилу достался кусок красной ленты, когда-то снятой с чужого ранца.
— Зачем?
— Чтобы помнил.
— Я и так.
— Все так говорят, пока не забудут.
Утром старик вышел на дорогу. Полк не строили, музыка не играла. Несколько человек проводили его до поворота. Бессонов поднял руку и исчез между елями.
Михаил долго смотрел вслед. Отставка товарища напомнила, что двадцатипятилетняя служба всё же имеет конец. Для него самого он приходился на 1829 год, если бумаги признают 1804-й началом срока и закон не изменится.
В прежней жизни двадцать пять лет были большей частью сознательного существования. Здесь — условием возвращения из армии.
Тем временем 1 января 1810 года по старому стилю Александр I учредил Государственный совет. В Петербурге высшие сановники собирались обсуждать законы и приводить управление империей к порядку. Далеко от столицы полковой писарь два месяца пытался добиться новой формы ведомости, потому что старая была отменена, а образец новой не прислали.
— Государственная машина, — подумал Михаил.
Память подбросила образ автомобиля, двигатель которого он никогда не умел чинить. Сравнение оказалось точным: все слышали шум, но устройство знали немногие.
Весной прибыло пополнение.
Новобранцы отличались от тех, с кем Михаил сам пришёл шесть лет назад, только лицами. Их так же стригли, измеряли, распределяли по ротам; так же учили различать левую и правую ногу; так же выдавали форму, которая редко подходила с первого раза. Одни боялись начальства, другие пытались казаться бывалыми, третий тип считал, что сможет спрятаться.