Пепел и знамёна (СИ), стр. 43

— Вы сами сказали делать ведомость.

Руднев резко захлопнул тетрадь.

— Хорошо. Будем молчать. Но однажды твоё тело сделает что-нибудь, чего нельзя объяснить ошибкой измерения. Тогда молчание станет опаснее разговора.

— Кому именно?

— Нам обоим.

Ответ остался без продолжения.

Через несколько дней официально сообщили о смерти Готовцова. Полк построили. Приказ читали на ветру, бумага хлопала, слова уносило. Люди слышали главное: шеф скончался от раны, полученной при Ратане.

Щеглов стоял неподвижно. После роспуска строя он собрал старослужащих у костра.

— Запомните даты, — сказал фельдфебель. — Седьмого были у Севара, восьмого — у Ратана. Не смешивать.

— Какая разница? — спросил Рябов. — Два дня рядом.

— Пока помнишь разницу, люди не превращаются в сказку.

Бессонов кивнул.

— Всё равно потом превратятся.

— Но не сегодня.

Михаил подумал о собственном прошлом. В школе война 1808–1809 годов занимала несколько строк, возможно абзац. Он помнил присоединение Финляндии, но не Севара, Ратана или фамилии погибшего шефа. Для будущего эти люди уже превратились в сноску.

Теперь у сноски были лица.

В последующие недели русские войска отступали на север, сохраняя порядок и ожидая окончания переговоров. Шведская экспедиция не уничтожила корпус Каменского, но вынудила его оставить часть побережья. Обе стороны называли свои действия успехом, потому что поражение плохо смотрелось в донесении.

Рядовым было всё равно. Они считали сухари и больных.

Михаил временно снова вернулся к лазаретной повозке. Рябов ходил за ним, как привязанный.

— Не надо, — сказал Андреев.

— Что?

— Считать себя должником.

— Вы меня у пушек спасли.

— Через неделю спасёшь другого. Долг уйдёт.

— А если не спасу?

— Тогда научишься заряжать быстрее.

Молодой солдат не удовлетворился, но перестал называть его благодетелем.

Тимофей принёс неприятную новость: Бессонов подал рапорт о выслуге и слабости. Старик служил достаточно долго, чтобы надеяться на отставку, но бумаги могли идти годами.

— Уйдёт? — спросил Михаил.

— Говорит, пора.

— А куда?

— В деревню. Если деревня помнит.

Бессонов не был уверен, что дом существует и родственники живы. Он ушёл в рекруты молодым, пережил несколько государей, бесчисленные походы и теперь числился для родного места почти мёртвым.

— Страшно? — спросил Михаил.

— Чего?

— Возвращаться.

— Не знаю. Я туда ещё не дошёл.

— А если всё чужое?

— Здесь тоже чужое. Только привычное.

Старый солдат улыбнулся.

— Тебе проще. У тебя служить ещё долго.

Михаил не ответил. По двадцатипятилетнему сроку впереди действительно оставались многие годы. Он редко считал их, потому что цифра давила сильнее ранца.

Тем временем в Фридрихсгаме шли переговоры. Дипломаты спорили о границе, островах, правах жителей и условиях мира. 5 сентября по старому стилю, 17-го по новому, договор был подписан: Швеция уступала Финляндию Российской империи, и та становилась Великим княжеством с сохранением особого порядка управления.

В полку о мире узнали позже. Сначала прибыл слух, потом подтверждение, затем приказ.

— Выходит, победили, — сказал Рябов.

— Скорее, перестанут стрелять, — поправил Руднев.

— Это и есть победа.

— Для лекаря — возможно.

Русских солдат выводили с территории собственно Швеции. Дорога обратно проходила через места, которые они уже знали, но теперь каждое селение выглядело иначе. Там, где весной брали квартиры, стояли пустые печи; возле дорог появились свежие могилы. Люди возвращались к хозяйству, не дожидаясь, пока армии закончат считать победу.

Михаил снова учился ходить ровно. После Севара правая нога отекала к вечеру и заставляла хромать. Руднев считал это доказательством естественного характера исцеления.

— Видишь? Обычная травма.

— Вы рады?

— Чрезвычайно. Ещё немного — и снова станешь понятным.

Через месяц отёк ушёл. Нога была такой же длины, как левая. Хромота возникала лишь после двадцати вёрст или на холоде.

Руднев не сказал ничего.

Осенью пришёл приказ о новых знамёнах для полка — обыкновенных, не Георгиевских. Их жаловали взамен прежних после представления за отличие в Финляндской кампании. Молодое пополнение видело в них просто полковое имущество. Для тех, кто помнил Аустерлиц, полотнища значили больше.

Знамёна разворачивали перед строем в ясный морозный день. Ткань была чистой, цвета — яркими, древки — без царапин. Священник окропил их, офицеры произнесли положенные слова.

Михаил смотрел на новое полотно и видел старое, сорванное у Пратцена.

Неподалёку находился произведённый в прапорщики Шамов — молчаливый человек, чьё имя связывали со спасённым знаменем. По строю ходили рассказы о Грибовском, Павлове, Старичкове, Замарине. Одни истории подтверждались бумагами, другие спорили друг с другом. Новые знамёна не разрешали старого спора, зато позволяли полку снова выходить с видимым знаком чести.

— Теперь позор смыт? — тихо спросил Рябов.

Бессонов, стоявший впереди, услышал.

— Кровь не мыло.

— А что тогда?

— Память. Пока помнишь, почему было стыдно, можешь не повторить.

После церемонии полотнища свернули. Они превратились в предметы, за которыми назначали караул, которые полагалось хранить и выносить по уставу. Великая эмоция снова стала службой.

Щеглов подозвал Михаила.

— Представление на ефрейтора подписали.

— Это за Севар?

— За пять лет, в которые ты не дал мне повода выгнать тебя из роты. Севар помог.

— Ефрейторский оклад большой?

— Разбогатеешь. Через сто лет купишь сапоги.

Повышение было самым малым из возможных, но оно меняло положение. Михаил становился официально ответственным за других, а не просто удобным грамотным великаном. К имени добавлялась ступень, которую можно было вписать в ведомость.

Вечером артель устроила ему «пир»: дала лишнюю ложку каши и не заставила мыть котёл. Тимофей торжественно пожал руку.

— Теперь начальство.

— Ты всё равно старше службой.

— Зато ругаться на тебя опаснее.

— Щеглов справляется.

Руднев пришёл позже. Принёс маленькую оловянную чернильницу.

— Для ефрейтора, который слишком любит ведомости.

— Жалованья не хватит писать вашими чернилами.

— Это подарок.

Михаил повертел вещь в руках.

— По какому случаю?

— У Севара ты не полез спасать всю армию.

— Только Рябова.

— Вот именно. Один человек — разумный предел для героя.

— А тележка у Ратана?

— Уже излишество.

Они сидели у угасающего огня. Вокруг говорили о возвращении в Финляндию, зимних квартирах, возможной отставке Бессонова.

— Вы тогда сказали, молчание станет опасным, — напомнил Михаил.

— Сказал.

— Оно уже опасно?

— Пока ты хромаешь после боя и носишь кривой нос, никто не назовёт тебя небесным созданием.

— Успокоили.

— Я стараюсь.

Руднев посмотрел на его грудь, где от пули не осталось даже желтизны.

— Но я веду записи.

— Начальству?

— Себе.

— И что напишете?

— Пока — только факты.

— А вывод?

— Вывод должен пережить сомнение.

Михаил сжал подаренную чернильницу. Когда-то в 2021 году он считал наукой уверенное объяснение из популярной статьи или видеоролика. Настоящий врач перед ним годами собирал наблюдения и всё ещё боялся назвать невозможное невозможным.

— Когда поймёте, скажете?

— При условии, что ты не скажешь раньше.

Уговор получился нечестным с обеих сторон.

По дороге назад снег пошёл рано. Полк снова пересекал край, который теперь назывался не завоёванной Финляндией, а Великим княжеством Финляндским. Для местного крестьянина перемена пока означала нового чиновника, другую печать на бумаге и тех же солдат на постое.

Михаил шёл рядом с новым знаменем. Полотнище было спрятано в чехол, верхушка древка покачивалась над колонной.