Пепел и знамёна (СИ), стр. 42

Голос вернул мир в движение.

Русские вытеснили противника от орудий. Артиллеристы бросились к пушкам, проверяли запалы, разворачивали стволы. Батальон не остановили: офицеры гнали его дальше, чтобы шведы не успели собраться.

За батареей местность поднималась. Дым стлался между соснами. Михаил бежал и чувствовал, как старый перелом наливается тяжестью. Ещё сто шагов — и правая стопа начала цеплять землю.

— Андреев! — крикнул Тимофей.

— Вижу.

Он не видел. Перед глазами плавали тёмные точки.

Новый залп заставил русских залечь. Пули щёлкали по стволам деревьев. Офицер приказал отвечать. Солдаты зарядили лёжа и с колена, кто как мог.

Михаил откусил патрон, высыпал порох, вогнал пулю. Руки делали работу сами. Прицелился в дым у каменной ограды и нажал спуск. Попал или нет — неизвестно.

После нескольких залпов снова подняли в атаку. Шведы уже отходили. Батальон прошёл ещё немного, затем остановился по приказу: преследование могло разорвать русскую линию.

Тишина пришла не сразу. Орудия продолжали стрелять дальше, отдельные ружья хлопали в лесу. Возле отбитых пушек лежали люди обеих сторон. Артиллеристы перетаскивали ящики, офицеры собирали роты, санитары искали живых.

Михаил опустился на землю.

Правая нога не сгибалась. Голень распухла, сапог стал тесным, по старому рубцу шла багровая полоса.

— Опять, — сказал Тимофей.

— Не сломал.

— Ты врач?

— Нет.

— Тогда молчи убедительнее.

Руднев прибыл к батарее вместе с лазаретными служителями. На Михаила посмотрел мельком и прошёл к человеку с раной живота. Правильный порядок был именно таким.

До вечера Андреев помогал собирать своих, ползая больше, чем ходя. Рябов не отходил от него и дважды пытался рассказать, как тот спас ему жизнь.

— Ты поднял ружьё? — перебил Михаил.

— Поднял.

— Не потерял?

— Вот оно.

— Значит, квиты.

Ближе к ночи лекарь наконец разрезал сапог. Кость выдержала. Повреждены были мышцы и связки, которые не успели привыкнуть к бегу.

— Теперь доволен? — спросил Руднев.

— Пушки вернули.

— Артиллеристы вернули.

— Мы помогли.

— Твоя нога получила достаточно воинской славы. Ей пора в отставку.

Михаил уснул под шинелью, не дождавшись ответа.

На следующий день бой переместился к Ратану.

Деревня спускалась к узкой гавани между каменистыми берегами. У воды пахло водорослями, смолёными бортами и дымом; за домами поднимались лесистые высоты. Шведские канонерские лодки стояли так близко к берегу, что вспышки выстрелов отражались в воде. Открытые участки простреливались с моря и с островных батарей, тогда как между строениями люди на несколько секунд исчезали из поля зрения.

К середине дня ветер разогнал облака. Голубое небо и яркая вода делали происходящее почти праздничным, если не смотреть на разбитые крыши и землю, выбрасываемую ядрами. Ближе к вечеру над заливом снова потянуло серой дымкой, и гарь от горевших домов смешалась с морской сыростью.

Шведские войска отошли к морю, где их поддерживала флотилия. Русским требовалось оттеснить противника и одновременно обеспечить отход собственных обозов на север. Людей после Севара не хватало, боеприпасы подходили к концу, но сражение продолжилось.

Михаила оставили при лазарете. Ходить он мог, наступая только на носок, поэтому спорить было бессмысленно. Руднев перевязал ногу и велел записывать поступающих.

С моря заговорили корабельные пушки.

Их огонь отличался тяжестью. Ядра пролетали над деревней, ломали стены, вспахивали землю. Русская полевая артиллерия отвечала, однако её выстрелы не доставали до большинства судов. Ратан наполнялся дымом.

Лазарет разместили за складкой местности, в нескольких домах и сарае. Раненых приносили непрерывно. Михаил записывал имена, пока бумага не намокла от крови и воды.

— Шефа ранили! — крикнул прибежавший солдат.

— Какого шефа?

— Нашего! Готовцова!

Новость прошла по лазарету быстрее приказа. Семён Степанович Готовцов был для рядовых не близким человеком, а лицом полка: фамилия под распоряжениями, фигура на смотрах, голос перед строем. При Эйлау он сам находился в бою; после прежних кампаний его знали как начальника, который не прятался далеко.

Теперь его принесли на носилках.

Михаил увидел бледное лицо, окровавленный мундир и офицеров, которые впервые не знали, куда смотреть. Руднев бросил текущего больного помощнику и подошёл. Другие врачи уже осматривали рану.

Нижних чинов оттеснили.

— Жив? — спросил Рябов.

— Был жив, когда внесли, — ответил Михаил.

— Значит, спасут.

Он не стал разубеждать. По движению лекарей было видно: надежды мало.

Позднее Руднев вышел из комнаты. Руки у него были в крови до локтей.

— Что?

— Делай ведомость.

— Алексей Матвеевич.

Врач посмотрел на него так, что вопрос исчез.

Готовцов получил смертельную рану именно у Ратана, 8 августа по русскому календарю, на следующий день после атаки под Севаром. Поздняя полковая память сблизит два боя, иногда назовёт их одним делом, потому что людям удобнее хранить одну историю вместо двух. Для тех, кто находился там, различие было простым: у Севара вернули пушки, у Ратана потеряли шефа.

К вечеру шведы держались у кораблей. Русские части выполнили задачу прикрытия и начали отход. Раненых грузили на всё, что имело колёса. В одну повозку укладывали по шесть человек вместо четырёх, ходячим давали палки.

Михаил отвечал за лекарские ящики и три телеги с тяжёлыми.

— Пятый фургон не пойдёт, — сообщил возница. — Ступица треснула.

— Перегружай.

— Некуда.

В сарае оставались восемь раненых, двое без сознания. За деревней снова падали ядра. Пехота уже двигалась на север.

— Снимем дверь, — решил Михаил.

— На двери их не дотащить.

— Не дотащим всех — потащим двоих. Остальных посадим.

Он нашёл две крестьянские тележки, спрятанные за домом. Одна не имела колеса, зато у сломанного фургона колёса были целы. Плотника ждать не стали. С помощью топора, ремней и ружейных шомполов приспособили ступицу. Конструкция выглядела безумно и скрипела при каждом обороте.

Руднев вышел из лазарета последним.

— Уходим.

— Готовцов?

— Его повезут отдельно.

Врач сказал это ровно. Лицо постарело за один день.

Колонна тронулась. Михаил шёл рядом с самодельной тележкой, подпирая борт плечом. Нога болела, но держала. За спиной горела часть деревни, с моря продолжали стрелять.

На подъёме ремень лопнул. Телега покатилась назад.

Михаил упёрся обеими руками. Правый сапог проскользнул, колено ударилось о камень. На секунду весь вес раненых лёг ему на плечи.

— Камень под колесо!

Рябов подскочил первым. Затем помогли ещё двое. Телегу закрепили, заменили ремень ружейным погоном.

Один из раненых, пожилой подпрапорщик, пришёл в сознание и спросил:

— Пушки наши?

— Какие?

— Вчерашние.

— Наши.

— Тогда ладно.

Через минуту он снова потерял сознание.

От Ратана отходили всю ночь. Луна отражалась в заливе, корабельные огни оставались за спиной. Михаил переставлял ноги, не чувствуя ступней. Каждый раз, когда самодельное колесо скрипело, он ожидал, что оно развалится.

Тележка выдержала.

На утренней стоянке Руднев осмотрел Андреева и поставил диагноз, в котором было больше раздражения, чем латыни.

— Надорвал всё, что только начало заживать.

— Кость цела.

— Ты повторяешь это как молитву.

— Помогает.

— Молитва помогла бы, если бы ты ещё не лез под телегу.

Врач сделал тугую повязку. Синяк на груди от севарской пули уже желтел, хотя прошло меньше двух суток. Руднев заметил, провёл пальцами по краю.

— Это когда?

— С прошлого дня.

— Ещё вчера он был бы чёрным.

— Спас мундир.

— Он сдерживает пулю, не время.

Михаил натянул рубаху.

— У вас раненых много.

— Не меняй разговор.