Пепел и знамёна (СИ), стр. 41

Марш батальона Михаила выглядел прозаичнее. Северный путь выводил к Торнео и дальше тянулся вдоль побережья. Вместо ровного ледяного поля были занесённые дороги, замёрзшие реки, тесные постои и бесконечные подъёмы. Пушки тянули на санях, лошади хрипели на ветру, люди обматывали лица тряпками и всё равно обмораживали щёки.

Море большей частью оставалось за лесом, но его присутствие выдавали солёный запах и ветер, не встречавший препятствий над заливом. Дорога шла через хвойные участки, выходила к белым речным устьям и снова пряталась между низкими холмами. В посёлках настилы делали из брёвен; под снегом они были скользкими, сани съезжали боком и били полозьями о камень. В ясную погоду небо казалось почти бесцветным от мороза, а перед метелью горизонт исчезал и воздух становился одинаково белым сверху и снизу.

Изнутри любой смелый манёвр состоял из простых запретов: не потерять рукавицу, не отойти от колонны за сугроб, не заснуть на коротком привале. В метели шеренга впереди становилась единственным доказательством существования мира.

Руднев шёл у лазаретных саней. Врач был уже немолод, но отказывался садиться, пока рядом шагали солдаты.

— Замёрзнете, — сказал Михаил.

— На санях замёрзну быстрее.

— Тогда держитесь за меня.

Руднев посмотрел на протянутый локоть с показным возмущением. Губы его сжались, однако в глазах мелькнула благодарность, которую врач не собирался произносить вслух.

— Я ещё не старик.

Через четверть часа Алексей Матвеевич всё-таки взял его под локоть. Никто не заметил уступки: люди видели не дальше спины перед собой.

На переправе через небольшую реку лёд несколько раз глухо трещал. Один обозный возок провалился колесом, и лошадь повисла на постромках. Пока рубили ремни, животное било копытами по чёрной воде. Вытащить его не удалось. Сани разгрузили, ящики распределили по другим, а тёмная полынья быстро затянулась снежной крупой.

Следующий постой Михаил начал с пересчёта лекарств.

— Двух банок нет.

— Ещё и лошадь потеряли, — сказал санитар.

— Её я в ведомость не записываю.

— Значит, банки жаль больше?

— С меня за них спросят.

Фраза получилась в духе армии, и Михаилу стало не по себе. За пять лет он научился думать её мелкими нуждами.

Перейдя пограничную реку, русские части оказались в новой земле, которая была похожа на Финляндию, но уже не обещала стать частью империи. Жители смотрели открыто враждебно. Названия селений звучали непривычно; писари записывали их по слуху, поэтому одно место могло иметь три написания в разных бумагах.

Война продолжалась переходами вдоль берега. Умео занимали и оставляли, отряды искали друг друга между реками и лесами. Весной лёд растаял, дороги снова стали грязью. Летом к обычным трудностям добавились комары, жара и нехватка обуви.

Михаил вернулся в роту почти полностью. При лазарете его держали только во время больших движений или после боя. Щеглов поручил ему десяток молодых солдат и присвоил неофициальную обязанность ефрейтора ещё до того, как бумага догнала решение.

— Чина нет, — предупредил фельдфебель. — Рот откроешь — будет только работа.

— А с чином?

— Работы больше.

— Хорошая служба.

— Государю нравится.

Учить людей Михаил старался иначе, чем учили его. Он разбивал ружейные приёмы на движения, объяснял, зачем держать локоть и как экономить силы на марше. За ошибку заставлял повторять, но не бил. Старослужащие считали метод мягким, пока его десяток не стал быстрее остальных собираться по тревоге.

Тогда Щеглов заявил, что всегда именно этого и требовал.

К августу армия генерала Каменского оказалась в тяжёлом положении. Та часть азовцев, с которой шёл Михаил, действовала как резервный батальон полка. С юга приближался другой шведский отряд, с моря высадились войска, которые должны были перерезать русским путь. Приказы менялись, обозы уходили на север, люди спали урывками.

Утром 7 августа по старому стилю, 19-го по шведскому и европейскому календарю, Азовский полк двигался к Севару.

День начинался туманом. Лес по обе стороны дороги был мокрым, трава цеплялась за сапоги. Впереди гремели отдельные выстрелы, затем канонада стала плотнее. Шведы занимали позиции у деревни и на высотах за рекой; русские части втягивались в бой по мере подхода.

Подходы к деревне пересекали лесистые гряды и влажные низины. Августовская зелень была густой, но земля после дождей оставалась мягкой; на подъёмах корни выступали из размытой дороги. Крютбронет представлял собой высоту, с которой просматривались подступы, а за ней снова начинались лес, поля и тесные проходы между дворами. Пороховой дым цеплялся за ветви, и по звуку трудно было понять, кто стреляет за следующим склоном.

Некоторые части прошли десятки вёрст почти без отдыха. Пот смешивался с дорожной пылью, мокрые рубахи липли к спине, вода во флягах нагревалась. Когда солнце показалось между облаками, жара стала ещё тяжелее; тени от леса не хватало тем, кто должен был держать строй на открытом месте.

Михаил не видел сражения целиком. Перед ним была затылочная часть шапки молодого Рябова, справа — лицо Тимофея, слева — кусты, из которых мог вылететь стрелок. Команды передавались вдоль рядов и искажались, как слухи.

Сначала их держали позади.

— Резерв, — сказал Бессонов.

— Значит, не понадобимся? — спросил Рябов.

— Именно там, где хуже всего, и понадобимся.

Старый солдат оказался прав.

К полудню к резервному батальону прискакал офицер с приказом двигаться вперёд. На дороге появились отступающие артиллеристы. Один тащил раненого товарища, другой кричал, что шведы близко. За деревьями хлопали пушки, но выстрелы русской батареи звучали всё реже.

Батальон развернули насколько позволяла местность. Кусты ломали строй, земля уходила под ногами. Офицеры кричали, барабан бил наступление.

— Штыки! — прошла команда.

Металл вышел из ножен одним неровным звуком.

Михаил примкнул штык. Сердце билось спокойно, слишком спокойно. Тело помнило Шенграбен, Аустерлиц и белое поле Эйлау. Страх не исчез; он стал частью порядка действий.

Щеглов прошёл перед шеренгой.

— До пушек! Держать ряд! Не стрелять без команды!

Впереди через дым показались люди в синих мундирах. Они двигались у русских орудий, кто-то разворачивал захваченную пушку. Расстояние было небольшим, однако дорога между ними казалась длиннее всей Финляндии.

Батальон пошёл.

Первые шаги сохраняли равнение. Потом ударила картечь. Справа рухнуло сразу несколько человек, шеренга качнулась. Михаил услышал знакомый мокрый звук попадания и заставил себя смотреть вперёд.

— Сомкнись!

Рябов замер над упавшим. Михаил схватил его за ранец и дёрнул в пустое место.

— Иди!

Шведы дали ружейный залп. Дым накрыл кусты, ветки посыпались сверху. Что-то ударило Михаила в грудь, но боль оказалась тупой: пуля вошла в скатку шинели и потеряла силу, оставив глубокий синяк.

Он не проверил.

Шаг превратился в бег. Правая нога, которую много месяцев берегли, работала наравне с левой. Спина перестала болеть. Мир сузился до синей фигуры впереди.

Шведский солдат вскинул ружьё. Михаил отвёл ствол своим, ударил прикладом, увидел чужое удивлённое лицо. Штык применять не пришлось: человека сбила следующая волна азовцев.

У пушек началась теснота. Здесь нельзя было держать красивый строй. Люди толкались, кололи, били прикладами. Артиллерийская лошадь рвалась в постромках, закрывая половину пространства. Кто-то кричал по-русски, кто-то по-шведски, смысл был одинаков.

Михаил увидел, как Рябов потерял ружьё. Швед занёс над ним тесак. Михаил ударил плечом, слишком сильно. Противник отлетел к колесу и больше не поднялся.

На долю секунды всё остановилось.

Он не хотел знать, сломал человеку шею или позвоночник. В двадцать первом веке такая сила сделала бы его убийцей. Здесь промедление оставило бы без головы Рябова.

— Ружьё подними!