Пепел и знамёна (СИ), стр. 31

Он думал о будущем сражении. Прейсиш-Эйлау запомнилось картинами снежной бойни и атакой кавалерии Мюрата. Где будет Азовский полк, в какой момент придёт удар, кто победит на конкретном участке — память молчала.

Тимофей проснулся.

— Михаил.

— Что?

— Если меня убьют, Мариле напишешь?

— Сам напишешь.

— Платон тоже думал.

— Напишу.

— И матери.

— Адрес оставь.

Тимофей достал сложенный лист. Он приготовил его заранее.

— А тебе кому?

Михаил представил квартиру 2021 года, телефонные номера и людей, которые либо оплакивали его, либо никогда не узнали, что он умер. Между мирами письмо не ходило.

— Некому.

— Врёшь.

— Некуда.

Этого Тимофей не понял, но спорить не стал.

Утро двадцать седьмого января началось артиллерией.

Русская позиция лежала на открытом пространстве. Снег и низкие тучи сливались, пороховой дым превращал день в серые сумерки. Ядра рикошетировали по мёрзлой земле, картечь вырывала из строя сразу нескольких.

Азовский полк стоял под огнём. Батальон Штакельберга участвовал в отражении неприятеля штыками; позднее командир получит орден Святого Георгия 4-й степени. Для Михаила эта награда ещё не существовала. Он видел только офицеров, пытавшихся удержать линию, и солдат, чьи пальцы переставали слушаться от холода.

Первый залп дал густой дым. Французская пехота возникала и исчезала в снежной мгле. Михаил заряжал, стрелял, снова заряжал. Кремень раскололся после нескольких выстрелов; запасной выпал из окоченевших пальцев в снег.

Он опустился на колено и начал искать.

— Андреев! — закричал Щеглов.

Михаил нашёл камень по острой грани, порезал палец и вставил в замок. Кровь на коже остановилась почти сразу, но он не успел заметить.

Французская колонна приблизилась. Азовцы пошли в штыки.

Снег мешал бежать. Люди проваливались, сталкивались, поднимались. Михаил использовал длину рук и силу, стараясь не отрываться от линии. После Шенграбена и Аустерлица он уже не пытался увидеть лицо каждого противника. Такая защита пугала: убийство превращалось в работу.

Слева упал Щеглов. Пуля прошла через плечо, развернув фельдфебеля.

Михаил подхватил его.

— Строй! — заорал тот. — Меня после!

Рота продолжала движение. Младший унтер-офицер принял команду, люди сомкнулись. Михаил оттащил Щеглова на несколько шагов назад и передал санитарам.

— Не смей возле лекаря прятаться! — успел сказать фельдфебель.

— Вы меня сами нашли!

Ответ утонул в грохоте.

К полудню поле стало почти чёрным от земли и тел. Снегопад усилился, закрывая французскую кавалерию, пока та не оказалась близко. Крик прошёл по линии, батальоны пытались перестроиться.

Михаил помнил атаку Мюрата, но память не показывала направление. Конница вынырнула из метели не там, куда он смотрел.

Люди сбились вокруг офицеров и знамени. Штыки выставили наружу. Лошади не хотели идти на сталь, всадники стреляли и рубили с края. Один прорвался внутрь после того, как картечь разорвала строй.

Михаил схватил коня под уздцы.

Животное было огромным, горячим и обезумевшим. Сила человека не могла остановить разогнавшуюся массу, но позволила изменить направление на полшага. Конь врезался в соседей, всадник ударил саблей. Лезвие рассекло Михаилу левое предплечье.

Он не почувствовал боли сразу. Ударил штыком вверх, затем кто-то другой стащил француза.

— Рука! — крикнул Тимофей.

— Работает.

Кровь текла по пальцам, делая ружьё скользким. Михаил обмотал предплечье платком Марили, прежде чем Тимофей успел возразить.

— Она меня убьёт.

— Для этого выживи.

Кавалерия прошла дальше. Русская линия местами исчезла, затем снова возникла из отдельных групп. Сражение не имело понятного фронта. Французы атаковали, русские отвечали, прусские части Лестока приближались к полю, но рядовые видели только ближайший дым.

После полудня Михаила послали к патронной повозке. В сумках оставалось мало зарядов. Он взял ящик с двумя солдатами и потащил к роте.

Картечный выстрел пришёл сбоку.

Первый свист он не услышал. Тимофея бросило на землю воздушной волной, солдат справа упал, ящик раскололся. Михаил сделал ещё шаг.

Затем правая нога исчезла.

Не оторвалась — перестала быть частью тела. Удар ниже колена развернул его, мир поднялся боком. Михаил упал и увидел собственный сапог под невозможным углом.

Боль запоздала на один удар сердца.

Она вошла от стопы до паха, ослепила, лишила воздуха. Михаил закричал, но не услышал себя.

Тимофей подполз.

— Живой?

Вопрос показался глупым. Мёртвому было бы легче.

— Нога.

Панталона ниже колена не существовало. Кожа и мышцы были разорваны, в ране белели обломки кости. Кровь шла толчками, хотя не так сильно, как ожидал Михаил.

— Жгут! — крикнул Тимофей.

Он затянул ремень выше повреждения. Михаил схватил его за ворот.

— Только не оставляй.

— Останусь.

Французская пехота снова двигалась к ним. Рота отходила на новую линию. Носильщиков поблизости не было.

Тимофей попытался поднять Михаила и не смог.

— Ружьё брось, — сказал Михаил.

— Казённое.

Даже сквозь боль он рассмеялся.

— Брось моё.

Тимофей отбросил одно ружьё, взвалил его руку на плечо. Встать на левую ногу удалось, правая висела тяжёлым чужим предметом. При первом движении обломки сместились.

Сознание погасло.

Он вернулся на шинели. Четверо тащили её по снегу, картечь била где-то позади. Над Михаилом склонялось лицо Бессонова.

— Не спи.

— Холодно.

— Хорошо. Замёрзнешь — меньше крови.

— Где Тимофей?

— Живой.

Следующее пробуждение произошло возле повозок. Раненых было столько, что сортировка превратилась в выбор. Одних клали ближе к лекарям, другим перевязывали раны и отправляли дальше, третьих оставляли под покрывалами.

Руднев стоял по локоть в крови.

Он увидел Михаила и на мгновение замер. Потом лицо стало врачебным.

— На стол.

— Другие…

— Замолчи.

Сапог разрезали. Вместе с ним сняли то, что осталось от панталон. Алексей Матвеевич ощупал стопу, проверил пульс на артерии и осмотрел разрушение.

— Чем?

— Картечь, — ответил Тимофей. — Или осколок. Ящик разнесло.

В нижней трети голени обе кости были раздроблены. Часть мягких тканей отсутствовала, рана забита сукном, землёй и щепками. Стопа оставалась тёплой, но положение обломков не обещало ничего, кроме заражения.

Руднев провёл рукой по лицу.

— Ампутация.

Михаил услышал слово сквозь шум.

— Нет.

— Ниже колена, если повезёт.

— Не отнимать.

— Кость раздроблена. Рана грязная. Через несколько дней начнётся гангрена, и ты умрёшь.

— Попробуйте сохранить.

Лекарь наклонился ближе.

— Это не Шенграбенская царапина. Я могу удалить ногу сейчас, пока у тебя есть силы. Позднее операция убьёт.

Тело Михаила отвечало странной уверенностью. Не мыслью и не голосом — холодным требованием не позволять ножу пройти выше повреждения. Возможно, это был обычный животный страх. Вероятно, симбионт уже оценивал потерю массы.

— Очистите. Осколки выньте. Сложите кость.

— Ты не понимаешь.

— Понимаю достаточно.

— Почему уверен, что выживешь?

Михаил посмотрел Рудневу в глаза.

Правдивый ответ мог изменить всю дальнейшую жизнь. Сказать «я быстро заживаю» означало подтвердить подозрения врача. Промолчать — лишить его единственной причины рискнуть.

— Вы сами видели грудь после Шенграбена.

Алексей Матвеевич отступил.

Тимофей переводил взгляд между ними.

— Что видел?

— Рана закрылась быстрее обычного, — сказал Руднев. — Это ничего не доказывает.

— Дайте срок.

— Какой?

— Пока ткани живые. Если начнут чернеть — режьте.

— Тогда может быть поздно.

— Знаю.

Лекарь отвернулся к инструментам. Рядом уже ждал другой раненый, у которого нога была перебита выше колена; там выбора не существовало.