Пепел и знамёна (СИ), стр. 30

За несколько дней до города рота ночевала в опустевшем имении. Окна были выбиты, двери сняты, мебель исчезла в кострах прежних постояльцев. В подвале Горбунов нашёл мешок проросшего картофеля и долго сомневался, не отравится ли артель.

— Картошка нормальная, — сказал Михаил.

— Зелёная.

— Зелёное срезать, ростки выбросить.

— Откуда знаешь?

Вопросы такого рода становились опаснее. Картофель уже выращивали в Европе и России, но деревенский погорелец не должен был уверенно рассуждать о веществе в позеленевших клубнях.

— В Куневе хозяйка говорила.

Горбунов заставил его первым съесть сваренный кусок. Через час, убедившись, что Михаил не умер, добавил клубни в общий котёл. Порция получилась тяжёлой и непривычной, зато люди впервые за неделю легли не совсем голодными.

Утром двое всё равно жаловались на живот.

— Картошка, — объявил Бессонов.

— Они вчера водку у обозных купили, — возразил Тимофей.

— Водка русская, от неё живот привычный.

Руднев исследовать спор отказался, выдав заболевшим тёплую воду и строгий запрет покупать что-либо у обозных. Михаил отметил про себя, что даже верный совет не гарантирует правильного результата: плохо очищенный клубень, грязная вода или совпадение легко превращали полезное знание в дурную славу.

На следующем переходе мороз стал таким, что дыхание оседало инеем на воротниках. Металл прилипал к влажной коже, смазка густела, пальцы теряли чувствительность. Щеглов приказал людям шевелить пальцами ног на каждом привале и растирать уши товарищам.

Один новобранец уснул у стены во время остановки. Михаил заметил его слишком поздно: лицо побелело, тело не реагировало на окрик.

— В тепло, — сказал он.

Бессонов остановил его, когда Михаил собрался растирать руки снегом.

— Не дери. Медленно греть надо.

— Всегда снегом растирали.

— Потому потом пальцы отваливаются.

Руднев подтвердил, что грубое растирание повреждает окоченевшую ткань. Человека завернули, отнесли в тёплую избу и отогревали постепенно. Два пальца на ноге всё равно потемнели.

— Я думал, разумное знание поможет, — признался Михаил лекарю.

— Знание без опыта помогает не всегда.

— Мороз нельзя лечить морозом.

— Здравый смысл часто рождается после наблюдения. Бессонов видел больше отморожений, чем ты. Не презирай опыт только потому, что человек не может объяснить причину.

Эта мысль ударила по скрытому высокомерию. Михаил носил в голове слова «бактерии», «витамины», «кровообращение» и считал их преимуществом, хотя местный солдат умел сохранить ноги на марше лучше него. Название механизма не заменяло навыка.

Возле очередной деревни им встретилась госпитальная команда, отправленная в тыл. На санях лежали раненые прежних столкновений, больные горячкой и люди с отморожениями. Некоторые были без оружия и части формы; имущество снимали с умерших и передавали живым.

Один солдат узнал Бессонова.

— Трофим! Ты разве не в лазарете?

— Уже вылечили.

— Нога кривая.

— Ведомость ровная.

Они обнялись. Знакомый рассказал, что из их старой команды осталось меньше половины. Пехота пополнялась, но дружбы по штату не выдавали. После расставания Бессонов долго шёл молча.

— Сколько служишь? — спросил Михаил.

— Восемнадцатый год.

— Ещё семь.

— Если годы зачтут. Бумаги в двух походах терялись.

— Разве формулярного списка недостаточно?

— Достаточно, когда он есть.

Для Михаила открылась новая угроза. Двадцать пять лет были не только временем, которое требовалось пережить. Их ещё предстояло доказать документами. Человек мог вынести войны, а затем задержаться в службе из-за утраченной строки.

— Сохраняй свои записи, — посоветовал Бессонов. — Раны, походы, награды. Писарю верь, но копию держи.

Совет пригодится через десятилетия. Пока Михаил вписал дату прибытия в полк и кампании на обороте своих листов, словно мог защитить будущее несколькими карандашными строками.

Перед Эйлау им выдали патроны и запасные кремни. Порох следовало беречь от снега, суму держать закрытой. Михаил проверял своих шестерых новобранцев, хотя формально оставался рядовым.

— Почему слушаем его? — спросил один.

Щеглов ответил:

— Потому что он пережил два сражения и всё ещё способен связно говорить. Переживёшь третье — получишь право задавать глупости.

Михаил хотел возразить, что выживание не доказывает мудрости, но увидел лица молодых. Им действительно требовался человек, который уже слышал ядра и не скрывал страха.

— Когда начнётся, смотрите на шеренгу, — сказал он. — Не на всё поле. Сосед слева, сосед справа, команда. Потеряли часть — ищите знамя или знакомого унтер-офицера. Раненого вытаскивайте, если не разрушаете строй и знаете куда. Не знаете — зовите.

— А если страшно?

— Будет страшно.

— Что делать?

— Заряжать.

Ответ был недостаточным и единственно честным.

Руднев заметил его тревогу.

— Опять предчувствуешь?

— Крупный бой будет.

— Это видно по числу раненых, которых гонят навстречу. Здесь не требуется пророчество.

— Очень крупный.

Лекарь затянул ремень аптечного ящика.

— Тогда помоги подготовиться вместо предсказания.

Они разделили перевязочное имущество. После Аустерлица запас больше не держали в одной фуре: часть полотна несли фельдшеры, инструменты находились в двух ящиках, вода и уксус распределялись между повозками. Михаил настоял на дополнительных выжженных знаках, чтобы нужное находили в темноте.

— Если всё потеряем, ты будешь виноват меньше, — сказал Руднев.

— Большая честь.

— Военная медицина состоит из способов уменьшить размер неизбежной вины.

Вечером двадцать шестого января по старому стилю бой начался за сам город. Улицы забились пехотой, стены возвращали звук выстрелов, жители прятались в подвалах. Азовский полк двигался через снег и дым, не понимая полной картины.

Михаил помогал выносить раненых из дома возле дороги. Один солдат получил пулю в живот и просил пить. Фельдшер не давал, зная, что вода усилит мучения перед операцией или смертью. Раненый проклинал его.

— По губам проведи, — сказал Михаил.

— Сам умный?

— Он хотя бы перестанет видеть кружку.

Фельдшер смочил тряпку. Солдат затих.

К ночи город оставили французам. Русские части заняли позицию севернее, на открытом поле. Люди ложились прямо в снег, разводить огни запрещали. Ветер проходил через шинели, влажная одежда замерзала.

Город лежал в неглубокой долине между двумя пологими высотами. Русские позиции тянулись по восточной гряде; впереди открывалось пространство, где редкие изгороди и дороги почти не давали укрытия. Озёра и водотоки замёрзли и под снегом перестали выглядеть препятствиями. С утра ветер усиливался порывами, бросал сухую крупу в лицо и за несколько минут стирал следы. Потом наступало короткое просветление, в котором линии людей внезапно оказывались ближе, чем ожидалось.

К полудню началась настоящая снежная буря. Мир сузился до нескольких десятков шагов, белое смешалось с пороховым дымом, команды уносило ветром. Сукно на плечах обледенело, ремни сделались жёсткими, мокрые пальцы плохо чувствовали патрон. В такую погоду часть могла пройти не туда не от трусости или дурного приказа, а потому, что направление исчезало вместе с горизонтом.

Артельный котёл отстал.

Горбунов нашёл немного сухарей. На каждого пришлось столько, что Михаил съел свою долю одним укусом и почувствовал только усиление голода. Симбионт требовал калорий перед боем, словно знал больше хозяина.

— Возьми, — Тимофей протянул половину сухаря.

— Сам ешь.

— Ты утром меня понесёшь.

— Не планировал.

— Потому и пригодится.

Михаил отказался, однако ночью украдкой жевал кожаный ремешок, пытаясь обмануть желудок. Сон не приходил. Рядом стонали раненые, которых не успели отправить в тыл, лошади били копытами, офицеры искали части.