Пепел и знамёна (СИ), стр. 29
Бессонов рассказывал новичкам про Аустерлиц.
— Четыре знамени спасли.
— Говорят, потеряли, — возразил один грамотный рекрут.
— Кто говорит?
— В бумагах.
— Бумага на поле лежала?
Михаил вмешался прежде, чем спор закончился дракой.
— Одно вернулось. Другие могли быть у пленных. Никто здесь всего не видел.
— А ты видел?
— Видел, как полотнища снимали. Что было после — нет.
Бессонов остался недоволен.
— Молодым уверенность нужна.
— Им правда нужна.
— В бою правда меняется каждый час.
— Поэтому и нельзя делать одну версию святой.
Старый солдат не разговаривал с ним до вечера. Потом принёс кружку пива.
— Ты прав, но неправильно.
— Как?
— Через десять лет в полку останутся те, кто не видел. Услышат только «не знаем» — запомнят позор. Расскажем, будто все спасли, — станут дураками. Вот и придумай середину, грамотей.
Михаил не придумал. Полковая память оказалась сложнее ведомости.
В ноябре 1806 года унтер-офицер Замарин вернулся из французского плена со знаменем, зашитым в рукав мундира. Он был ранен при Аустерлице картечью в ногу и штыком в бок, лежал среди мёртвых, нашёл полотнище с раздробленным древком, пережил госпиталь во Франции и бежал.
Полк встречал его как человека, вернувшего часть общей души. Бессонов обнял Замарина и потом два дня рассказывал, что всегда знал об остальных знамёнах.
— Выходит, два? — спросил Тимофей.
— Доказанных теперь два, — ответил Михаил.
— Опять считаешь.
— Иначе легенда съест людей, которые действительно спасали.
Замарин не выглядел легендой. Он хромал, был худ, долго не мог согреться и раздражался, когда его просили рассказывать подвиг в десятый раз. Михаил увидел в нём собственное возможное будущее: человек превращается в удобную историю, а всё лишнее — страх, случайность, чужая помощь — из неё вырезают.
В тот же месяц, двадцать первого ноября, Наполеон подписал в Берлине декрет против торговли с Британскими островами. Несколько страниц создавали Континентальную систему. До Кунева документ ещё не дошёл, но торговцы уже меняли цены, ожидая запретов и дефицита.
Сахар подорожал. Кофе, которого рядовые почти не видели, стал предметом офицерских жалоб. Английские ткани превращались из товара в политическую улику.
Горбунов услышал объяснение на рынке и заключил:
— Француз запретил англичанину продавать, поэтому волынский купец дороже отдаёт русскому. Умно.
— Для купца, — сказал Михаил.
— Значит, войну выиграл купец.
На следующее утро пришёл приказ готовиться к новому походу через Польшу к Восточной Пруссии.
Куневские квартиры закончились. Хозяева домов радовались освобождённому полу, солдаты прощались с женщинами и привычными лавками. Тимофей долго стоял у колодца с Марилей. Она подарила ему вышитый платок, он обещал писать, хотя ещё недавно не умел.
— Поможешь? — спросил он Михаила.
— Напишу под диктовку.
— Не слишком красиво.
— Почему?
— Вернусь — придётся соответствовать.
Руднев грузил аптечные ящики по новой системе: часто нужное сверху, перевязочное полотно отмечено выжженным крестом, запас разделён между двумя повозками. После Аустерлица он больше не хотел терять всё одним колесом.
— Твоя идея, — сказал лекарь. — Если провалится, виноват ты.
— А если поможет?
— Я уже отвечал.
Полк выступил двадцать пятого января 1806 года в составе новой колонны вместе с Павлоградскими гусарами, 6-м егерским и Киевским гренадерским полками, артиллерией и обозами. Война снова превращала людей в движущиеся списки.
Михаил шёл возле своей роты. На груди под мундиром лежали записи о Шенграбене и Аустерлице, в ранце — письмо Платоновой семье, если первое не дойдёт, а в голове — дата будущего вторжения Наполеона в Россию.
До 1812 года оставалось шесть лет.
Теперь это уже не казалось большим сроком.
Примечание от автора
Если вам интересно наблюдать, как Михаил меняется между сражениями, подпишитесь на автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта».
Отметка «Нравится» поддерживает роман и помогает ему чаще появляться в рекомендациях.
Когда поступок героя, бытовая деталь или историческая версия кажутся неверными, пожалуйста, напишите об этом в комментариях. Обоснованная критика помогает сохранить историю живой и достоверной.
Форма Павловского гренадерского полка в 1805–1811 годах
Форма Павловского гренадерского полка в 1805–1811 годах. Автор: неизвестный художник. Дата создания: изображён период 1805–1811.
Глава 12. Белое поле
Восточная Пруссия встретила их снегом, который не успевал оставаться белым.
Здешняя земля была открытой и волнистой. Низкие гряды чередовались с долинами, замёрзшими ручьями и небольшими озёрами, скрытыми под общей снежной равниной. Деревни жались к дорогам, каменные церкви служили единственными ориентирами в метель. На больших трактах встречалось щебёночное основание, но стоило колонне свернуть на просёлок, как колёса попадали в старую колею, занесённую рыхлым снегом. Под белым покровом прятались ямы и ледяные края канав.
Колонны месили дороги, лошади падали, колёса перемалывали лёд с грязью. Местные селения переходили из рук в руки, амбары пустели, жители прятали зерно. Зима 1806–1807 годов превратила войну в состязание не только армий, но и желудков.
Михаил давно перестал ждать от истории знакомого порядка. Человек XXI века помнил кампанию по нескольким названиям: Пултуск, Прейсиш-Эйлау, Фридланд, Тильзит. Между ними в действительности лежали недели переходов, случайные перестрелки, ночёвки без огня и люди, умершие от поноса прежде первого французского выстрела.
Континентальная блокада уже влияла на торговлю. Купцы рассказывали о запретах, контрабанде и товарах, которые вдруг сделались подозрительными. Рядовые видели следствие проще: сахар исчезал с офицерского стола, ткань дорожала, серебро прятали, ассигнации принимали со всё большим недоверием.
— Наполеон англичанам море закрыл, — объяснял Горбунов.
— Француз закрыл море Британии? — переспросил Тимофей.
— На бумаге.
Тимофей несколько мгновений серьёзно обдумывал ответ, затем уголки его губ поползли вверх.
— Тогда понятно.
Горбунов фыркнул и отвернулся к котлу, скрывая улыбку. Даже Бессонов позволил себе короткое «хм», после которого разговор о большой политике закончился как непригодный для варки каши.
Полк двигался в составе армии Беннигсена. Командиры менялись, колонны соединялись и расходились. Семён Степанович Готовцов принял Азовский полк, Отто Штакельберг командовал батальоном. Для Михаила их фамилии существовали в приказах и на перекличках; лично с рядовым они не разговаривали.
К январю рота уменьшилась. Щеглов вносил людей в списки больных, отставших, прикомандированных и пропавших. Михаил помогал сверять записи с артельным расходом.
— У тебя Иванцов получает хлеб третий день после госпиталя, — сказал он.
— Не получает. Порция в артели.
— В списке живёт при роте.
— Пока бумага не пришла, живёт.
— А если умер?
— Тогда хлеб живым пригодится.
Это не было хищением. Армейское снабжение запаздывало, и ротная артель выживала в промежутке между фактом и документом. Михаил записал порцию отдельно, чтобы позднее свести счёт. Щеглов усмехнулся:
— Из тебя писарь получится опасный.
— Почему?
— Помнишь, что цифра была человеком.
В конце января снег усилился. Армия шла к маленькому городу Прейсиш-Эйлау, которого Михаил прежде никогда не смог бы показать на карте. Само название вызывало холодное ожидание. Он знал, что сражение будет страшным и не даст ясной победы, но точную дату угадывал по слухам.