Пепел и знамёна (СИ), стр. 28

Штабс-капитан Николай Сергеевич Арсеньев вызвал обоих.

— Андреев, сколько недостача?

Михаил показал записи.

— По принятому весу всё верно, ваше благородие. Однако мяса в котле получаем на пятую часть меньше.

— В контракте что написано?

— Туша такого-то веса.

— Значит, торговец исполнил.

Поставщик улыбнулся.

— Но солдаты недополучат приварок, — сказал Михаил.

Арсеньев посмотрел договор, затем приказал впредь взвешивать туши после удаления внутренностей. Уже принятую оплатил по старым условиям.

— Почему не наказали? — спросил Тимофей позднее.

— Он не нарушил бумагу.

— Обманул же.

— Использовал то, чего в ней нет.

Михаил узнал мир договоров, знакомый XXI веку. Изменилась орфография, но лазейка оставалась вечной.

Арсеньев после этого велел ему помочь батальонному писарю составить новую форму приёмной записи. Работа принесла не чин и не деньги, а освобождение от двух хозяйственных нарядов. Михаил впервые обменял грамотность на время.

Руднев одобрил:

— Время дороже жалованья.

— Только потратить его негде.

— Учись.

Лекарь дал ему старое руководство по уходу за больными и несколько медицинских записок. Читать приходилось медленно: термины отличались, буквы путались, объяснения болезней строились на представлениях, которые Михаил считал устаревшими. Однако практические наблюдения были точными. Люди прошлого не знали бактерий, но видели, что грязь, теснота и испорченная вода убивают.

— Почему вы разрешили кипятить воду? — спросил Михаил.

— Потому что вреда мало.

— А пользы?

— Наблюдаю. В твоей половине роты расстройства действительно реже. Но вы ещё и котлы моете, крупу сушите, больных отсаживаете. Хороший результат редко сообщает, какая именно причина его создала.

— Можно сравнить.

— Оставить одну роту пить грязную воду ради опыта?

— Нет.

— Вот и первая трудность медицины: проверять надо, а травить нельзя.

Разговор запомнился. Через четверть века Руднев будет решать, можно ли ввести кровь Михаила умирающему человеку, не зная исхода. Пока их опыты ограничивались ковшами и кашей.

В феврале на квартирах началась горячка. Сначала заболели двое новобранцев, затем хозяйский ребёнок и трое солдат из соседней избы. Люди жаловались на слабость, боль в животе и жар. Лазарет быстро заполнился, а жители решили, что болезнь принесли военные.

Щеглов запретил самовольные переходы между дворами. Хозяева восприняли меру как попытку запереть их вместе с заразой. В одном доме солдат выставили на улицу, в другом семья ушла к родственникам, оставив печь и запасы.

Руднев обходил квартиры и ругался на тесноту.

— Здесь двадцать человек спят в комнате, где четверым душно.

— На улице просторнее, — ответил квартирный чиновник. — Разместить больше негде.

— Тогда проветривать.

Хозяева закрывали окна тряпками, чтобы не тратить дрова. Открытая на четверть часа створка казалась им прямой дорогой к простуде. Михаил предложил выводить людей во двор, пока помещение проветривают и протирают лавки горячей водой. Для каждой избы назначили отдельные кружки; питьевую воду носили выше по течению, чем мыли бельё.

— Ты опять командуешь, — заметил Бессонов.

— Мне Щеглов велел.

— Он велел помочь лекарю. Командовать ты сам добавил.

Это было правдой. Михаил распределил работу, составил список дворов и заставил ответственных отмечать число больных. Никто не называл его начальником, однако люди уже спрашивали, куда нести дрова и кому выдавать полотно.

Через несколько дней Арсеньев потребовал объяснить расход топлива.

— Горячая вода, ваше благородие.

— Дрова квартирные.

— Хозяева жалуются?

— Именно.

Михаил показал список: в домах, где воду кипятили и больных отделяли, новых случаев стало меньше. Статистика была грубой, людей перемещали, а болезнь могла угаснуть сама. Руднев не позволил объявить победу.

— Мы не знаем, что помогло.

— Но прекращать не будем?

— Нет. Незнание причины не обязывает отказываться от безопасной пользы.

Арсеньев разрешил выдать часть дров из полкового запаса при условии строгого счёта. Хозяева добавили свои, когда поняли, что солдаты пилят и колют бесплатно. Эпидемия не исчезла чудесным образом: шестеро умерли, десятки болели, несколько человек остались с длительной слабостью. Тем не менее лазарет не переполнился настолько, как ожидал Руднев.

После последней смерти священник отслужил панихиду. Михаил стоял рядом и не чувствовал гордости. Современное знание позволило предложить чистую воду и воздух, но не подсказало, чем лечить неизвестную инфекцию без лаборатории и лекарств. Он спасал вероятности, а не людей по имени.

— Ты всё время ждёшь точного результата, — сказал Руднев.

— Иначе как понять, что мы сделали?

— Иногда никак. Врач действует сегодня, а уверенность получает через десять лет. Если получает.

— Удобно для ошибок.

— Невыносимо. Потому хорошие врачи записывают не только успехи.

Алексей Матвеевич показал лазаретную тетрадь. Возле каждого имени стояли симптомы, назначение и исход. Смерти занимали столько же места, сколько выздоровления. Никакой попытки приписать себе только удачные случаи не было.

Михаил попросил отдельный лист и переписал число заболевших по дворам, расход дров, воды и крупы. Их первая совместная запись получилась несовершенной, но именно с неё началась привычка превращать наблюдение в правило.

Весной полк получил часть задолженного жалованья. Ассигнации выглядели солиднее мелкой серебряной монеты, но торговцы принимали их неохотно. Михаил решил купить новые сапоги: казённая пара пережила марш, два боя и бесконечные починки, подошва стала тонкой.

На рынке сапожник назвал цену.

— Столько за эти?

— Цена указана за пару.

— Они уже ношеные.

— Потому мягкие.

Торг длился дольше медицинского осмотра. В итоге Михаил отдал почти всё, что получил на руки, добавил старые сапоги и обязался принести кожу от следующей артельной закупки. Новая пара оказалась короткой.

— Нога выросла? — спросил Тимофей.

— Сапожник сэкономил.

Через месяц пальцы действительно начали упираться сильнее. Михаил вырезал носок изнутри, растягивал кожу на колодке и боялся признаться, что меняются не только плечи.

Руднев заметил обувь во время очередного осмотра.

— На приёмке какая стопа была?

— Никто не записывал.

— Очень жаль.

— Мне нет.

— Ты не понимаешь ценности исходных сведений.

— Я понимаю ценность того, чтобы меня не измеряли каждый месяц.

Разговор впервые стал резким.

Лекарь закрыл тетрадь.

— Боишься?

— А вы бы не боялись? Крепостной рекрут растёт после двадцати семи лет, почти не спит и быстро заживает. Что с ним делают?

— Наблюдают.

— Потом показывают начальству.

— Я не показывал.

— Пока.

Руднев побледнел.

— Если бы хотел сделать из тебя редкость для академии, рапорт уже ушёл бы после Шенграбена.

— Почему не ушёл?

— Потому что двух странностей недостаточно, а человек — не лягушка в банке.

Михаил почти ответил, что для науки число странностей лишь растёт. Вместо этого оделся.

— Больше измерять не буду.

— Об этом решаю я, — сказал он и сразу понял, насколько фраза беспомощна. В армии его тело действительно принадлежало службе.

Алексей Матвеевич подошёл к двери и остановил его.

— Без твоего согласия — не буду. Но если заболеешь или получишь рану, лечить стану как положено.

— И записывать?

— Обязательно. Память лжёт чаще бумаги.

Они заключили первое маленькое перемирие. Михаил разрешал обычные осмотры, Руднев не проводил измерений ради любопытства и никому не сообщал о необычной регенерации. Ни один ещё не называл это дружбой.

Летом полк получил пополнение и новые распоряжения. Кампания 1805 года не завершила войну, только изменила союзников и маршруты. В Куневе снова чинили амуницию, принимали лошадей, выдавали форму.