Пепел и знамёна (СИ), стр. 27

Уцелевшие роты разместили по домам, сараям и казённым помещениям, штаб занял лучшие комнаты, лазарет — просторную корчму. Михаиловой артели досталась рубленая хозяйственная постройка на каменном подклете. Нижний венец отсырел, зато крыша из дранки держала снег; щели забивали соломой, возле стены сложили двухъярусные нары. Одна кирпичная печь обогревала помещение неравномерно: рядом с ней сушили портянки, у ворот вода за ночь покрывалась льдом. На карте это называлось зимними квартирами. Для хозяев означало солдат на полу, расход дров, воду, грязь и бесконечные споры о том, кто сломал дверь.

Азовский полк существовал одновременно в трёх видах. В старых списках числились люди, оставшиеся под Аустерлицем. На утренних построениях стояли те, кто сумел вернуться. В рассказах Бессонова полк оставался прежним, потому что иначе погибшие получались сильнее живых.

— Рота не место, — объяснил он молодому пополнению. — Это люди, которые помнят, как стоять рядом.

— А если половина не помнит? — спросил рекрут.

Бессонов посмотрел на юношу так долго, что тот виновато втянул голову в плечи. Старый солдат собирался огрызнуться, однако усталость оказалась сильнее раздражения.

— Научим, — ответил он тише.

Одно короткое слово прозвучало обещанием и приговором одновременно.

Учить пришлось быстро.

В Кунев начали прибывать новые команды. Они носили грубую одежду, путали команды, задавали те же вопросы, которые Михаил задавал год назад. Старые солдаты встречали пополнение раздражённо: каждый неловкий рекрут напоминал, сколько знакомых потребовалось заменить.

Щеглов поручил Михаилу шестерых.

— Почему мне?

— Объясняешь без зуботычин.

— Это достоинство?

— Пока не выяснил.

Первое занятие Михаил начал с ног, а не ружья. Заставил новобранцев снять сапоги, показал, как наматывать портянки и где обычно появляются потёртости. Потом объяснил, почему сырой кремень хуже отсутствующей храбрости и зачем запоминать соседа в шеренге.

Бессонов наблюдал.

— Разбалует.

— Чем? — спросил Тимофей.

— Объяснениями. Солдат начнёт думать, будто у приказа есть причина.

— А нет?

— Есть. Не всегда твоя.

Михаил не спорил. За год армия научила его различать разумность правила и право обсуждать его во время исполнения. Человеку можно объяснить, почему он должен держать место в линии; когда линия уже под огнём, разговор заканчивается.

После Аустерлица Руднев видел его чаще. Формальным поводом оставалась рана на груди. Рубец зажил, но лекарь продолжал измерять пульс, осматривать кожу и задавать вопросы о сне.

— Сколько часов?

— Пять.

— Врёшь.

— Иногда четыре.

— Что делаешь ночью?

— Читаю, если есть свет. Чиню вещи. Считаю.

— Голова не болит?

— Нет.

— Раздражение, дрожь, слабость?

Михаил вспомнил собственные вспышки злости и решил не превращать характер в симптом.

— После боя у всех.

— Разумно уклонился.

Алексей Матвеевич записывал ответы в обычную лазаретную тетрадь между случаями лихорадки и нарыва. Отдельного наблюдения ещё не существовало. Михаил видел это и успокаивал себя: для врача он странный солдат, но не чудо.

Рост проверили снова.

Руднев поставил его к тому же переносному мерному древку, которое использовал осенью.

— Ещё полвершка.

— Осанка.

— После Аустерлица она стала хуже.

— Тогда древко.

— Или ты.

Лекарь осмотрел колени, позвоночник и плечи. Никакого внезапного вытягивания костей не обнаружил; лишь мундир снова сидел тесно. Копылов ругался, распарывая швы.

— Казна выдаёт сукно на срок, а Андреев растёт вне ведомости.

— Запишите меня в следующий срок заранее.

— В следующий раз мешок сошьём.

Портной выпустил запас ткани в плечах и надставил рукава кусками от старого мундира. Цвет немного отличался. Михаил стал похож на человека, которого собирали по частям, что соответствовало действительности лучше, чем знал Копылов.

Жизнь на квартирах возвращала мелкие желания. Люди искали семьи, торговались с местными, играли в карты, пили, дрались и мирились. Тимофей познакомился с дочерью хозяина дома, где стояла их половина роты. Девушку звали Мариля, она говорила по-польски и немного по-русски. Их разговоры состояли из существительных, жестов и смеха.

— Жениться решил? — спросил Михаил.

— Сначала поговорить научусь.

— Разумная последовательность.

— А ты так и будешь один?

Вопрос больше не казался насмешкой.

— Пока да.

Тело всё ещё молчало. После маршей и ранений отсутствие желания выглядело объяснимым, но на спокойных квартирах оправдания слабели. Михаил видел Марилю, понимал, почему Тимофей ждёт её возле колодца, и воспринимал красоту как форму предмета.

Он однажды спросил Руднева, может ли тяжёлая горячка лишить человека желания на годы.

— Может. Горе тоже.

— А вернуть?

— Время, пища, покой. Иногда женщина.

— Если женщина не помогает даже в мыслях?

Лекарь отложил перо.

— Тогда не надо использовать живого человека как лекарство. Подождём.

Ответ избавил Михаила от необходимости доказывать собственную нормальность чужим телом.

В январе в полк вернулось одно из спасённых знамён. Полотнище Старичкова прошло через руки умирающего унтер-офицера, рядового Чайки и разменянного из плена подполковника Трескина. Его снова прибили к древку.

Строили полк торжественно, хотя многие места оставались пустыми. Священник служил молебен, офицеры стояли с лицами, на которых облегчение смешивалось со стыдом. Бессонов плакал открыто.

— Одно вернулось, — сказал Тимофей.

— Остальные тоже вернутся, — ответил старик.

— Откуда знаешь?

— Иначе нельзя.

В июле придёт приказ не выдавать Азовскому, Подольскому и Нарвскому полкам новых знамён взамен утраченных. Пожалование Георгиевских знамён за Шенграбен отменят. В январе солдаты этого ещё не знали и могли считать возвращённое полотнище началом прощения.

Михаил смотрел на ткань и думал о Платоне. Государство помнило полк через знамя, артель — через долю, писарь — через список. Его собственная память удерживала голос, который постепенно становился менее отчётливым.

Он написал письмо в Козловский уезд, пытаясь сообщить семье Платона о смерти. Адреса не было. В рекрутских бумагах нашлись имя, общество и волость; батальонный писарь согласился включить письмо в казённую почту за небольшую услугу по переписке ведомости.

— Дойдёт? — спросил Тимофей.

— Может быть.

— И что написал?

— Указал: погиб в сражении, исполняя долг.

— А как было?

Михаил вспомнил маленькую точку на мундире.

— Так семье легче.

Это была первая сознательная ложь, которую он посчитал милосердием. От неё стало не легче.

Весной вернулось письмо, отправленное ещё в рекрутской партии от имени Семёна. Бумага прошла через несколько канцелярий и полков, потому что Семёна определили в другую часть, а ответ по ошибке пришёл к Михаилу. Писал сельский дьячок за его мать: она жива, сено убрать помогли соседи, полученное письмо хранит за иконой.

Михаил переписал адрес разборчивее и отправил ответ в Семёнов полк. Два листа двигались по империи медленнее батальона, но соединяли людей, которых рекрутчина разорвала.

— За это писарем станешь, — повторил Бессонов.

— Уже работаю бесплатно.

— Значит, почти стал.

Куневские месяцы сделали артель Михаила настоящей службой. Горбунов заболел суставной горячкой и на две недели передал ему счёт. В общей кассе лежали деньги, сопоставимые с несколькими годовыми жалованьями всех рядовых, если учитывать стоимость лошадей, повозки и запасов. Ни одной суммы Михаил не считал личной.

Первый спор возник из-за мяса.

Местный поставщик привёз тушу, вес которой соответствовал ведомости только вместе с головой, внутренностями и водой, намеренно оставленной после промывки. Михаил потребовал пересчитать полезный выход. Торговец пожаловался ротному командиру на придирчивого солдата.