Пепел и знамёна (СИ), стр. 17

— Андреев, ты куда один воюешь?

— Равняюсь, господин фельдфебель.

— С кем? Не с горизонтом же?

Платон Зыков попал с ним в одну роту и страдал по противоположной причине. Его ставили в среднюю шеренгу, где он видел перед собой спину Михаила и уверял, что война закончится раньше, чем ему покажут неприятеля. Тимофей Лавров оказался с краю задней шеренги. После рекрутской дороги он всё ещё кашлял, но на лазарет жаловаться боялся.

Подъём возвещал барабан. За ним следовали молитва, перекличка, чистка жилья, осмотр одежды, учение, караулы и хозяйственные работы. Полк действительно напоминал город, только улицы здесь каждое утро выстраивались заново, а население по команде поворачивалось направо.

Полковые квартиры занимали несколько дворов и казённых строений у большого вытоптанного плаца. Зимой земля там была железной, весной превращалась в месиво, летом пылила так, что после учения зубы скрипели. Роты жили в длинных деревянных казармах и нанятых домах; бревенчатые стены конопатили мхом, печи топили по очереди, а дым при неблагоприятном ветре возвращался через трубы. Во дворе стояли коновязи, навесы для фур и отдельный сарай для артельного имущества. Снег у кухни таял первым и образовывал вечную лужу, пахнувшую золой, капустой и лошадиным навозом.

Погода меняла распорядок, но не отменяла его. В дождь заряжание отрабатывали под навесами, берегли замки и ругались из-за сырого кремня. Мороз заставлял чаще двигать пальцами; жара переносила занятия на раннее утро, однако караулы оставались на месте при любом небе.

Михаил искал обещанные самому себе котлы.

Кухни как отдельного безопасного учреждения не существовало. Ротная артель имела повозку, две лошади, медные и железные котлы, мешки с крупой, имущество, общий капитал и людей, которым товарищи доверяли распоряжаться всем этим добром. Артельщик Роман Горбунов был старослужащим с тяжёлыми ладонями и памятью, способной удерживать цену лука на пяти рынках. Нового рекрута он подпускал лишь к воде и дровам.

— Хочешь к котлу — начни с его дна.

Горбунов произнёс это без улыбки и подтолкнул к Михаилу чёрный от нагара котёл. В тяжёлом взгляде читалось простое предупреждение: возле мешков и общего приварка доверие не выдавали вместе с мундиром. Михаил кивнул, чем немного смягчил артельщика; уголок его рта едва заметно дрогнул.

Три дня Михаил отскабливал нагар песком. Затем таскал воду, сушил отсыревшую крупу, латал мешки и учился разделывать тушу так, чтобы ни один кусок не исчез между ножом и общим счётом. Работа оказалась грязной, тяжёлой и заметной для всей роты. Недоваренная каша вызывала больше единодушной ненависти, чем неудачный поворот на плацу.

Первое жалованье он увидел весной.

Писарь прочёл фамилии, показал сумму и тут же назвал удержание на артель. От положенных рядовому девяти рублей пятидесяти копеек в год деньги выдавались не аккуратными современными месяцами, а сроками; часть оставалась в общей кассе, другая уходила на приварок и нужды роты. В ладони Михаила оказалось настолько мало монет, что он пересчитал их дважды.

— Ошибка? — спросил Горбунов.

— Хотел понять, где остальное.

— Вон стоит.

Артельщик указал на лошадь, жующую сено возле навеса.

— Это мои деньги?

— Твои, мои, Платоновы и ещё полутора сотен дураков. Заболеешь — она тебя повезёт. Роту переведут — потащит котёл. Подохнет — скинемся на новую.

— А если уйду?

Горбунов усмехнулся:

— Куда?

Ответ оказался убедительнее ведомости.

В конце марта Тимофей всё-таки слёг. Кашель сделался влажным, лицо покрылось потом, а к вечеру он перестал понимать, где находится. Щеглов велел отнести больного в батальонный лазарет. Михаил поднял его на руки, потому что носилки ещё искали, и впервые вошёл в помещение, которое пахло уксусом, гноем, мокрым полотном и человеческим страхом.

Возле стола стоял высокий худой мужчина с редеющими русыми волосами. Мундир лекарского чиновника был старым, но чистым, рукава закатаны, на пальцах темнела кровь. Он закончил перевязку, поднял взгляд на нового больного и велел положить того у окна.

— Не на сквозняк, — добавил лекарь. — Вон туда.

Михаил исполнил распоряжение и заметил возле стены две кадки. Из одной черпали воду для питья, в другой мыли руки, тряпки и окровавленные инструменты. Ковши лежали рядом.

— Алексей Матвеевич, жар сильный, — сказал фельдшер.

— Вижу. Рубаху снять, грудь послушаю.

Лекарь приложил ухо к спине Тимофея, простучал грудную клетку и задал несколько вопросов. Ответов почти не получил.

— Кто его принёс?

— Я.

— Товарищ?

Михаил помедлил.

— Из одной рекрутской партии.

— Значит, товарищ. Имя?

— Андреев Михаил.

— Больной когда ел?

Этого никто не знал. Утреннюю кашу Тимофей не доел, вчерашнюю порцию, вероятно, тоже. Михаил вспомнил, что последние дни тот отдавал хлеб соседу, утверждая, будто не голоден.

— Бульон ему нужен, — сказал лекарь. — Жидкий, тёплый. И пить понемногу.

— Воду кипятить?

Алексей Матвеевич посмотрел внимательнее.

— Можешь — кипяти.

— Отдельный ковш надо. Из этой кадки больные пьют, а в ней же…

Фельдшер недовольно обернулся, зато лекарь не повысил голоса.

— А в ней же что?

— Кровь смывают. Грязь. Потом ковш обратно кладут.

— Ты лекарскому делу учился?

— Нет.

— Тогда откуда рассуждение?

Михаил мог сказать про микробов, инфекции и больничные протоколы, но не сумел бы объяснить ни одно понятие так, чтобы оно выдержало следующий вопрос.

— В деревне замечал. Из чистого котла животом реже маются.

Руднев перевёл взгляд на кадки, затем велел фельдшеру отложить питьевой ковш и поставить возле него деревянную кружку с выжженным крестом.

— Сделаем, как деревенский мудрец советует. Если не поможет, виноват будет он.

— А если поможет?

— Всё равно он. Не отвлекай меня, Андреев.

Михаил носил кипяток три дня. Горбунов разрешил варить для больных жидкую овсяную кашу, но заставил записывать каждую горсть крупы. Тимофей то приходил в сознание, то снова проваливался в жар; лекарь ставил банки, давал снадобья, следил за дыханием и не обещал ничего.

На четвёртое утро больной попросил хлеба.

— Не дам, — ответил Михаил.

— Сам всё съел?

— Значит, жить будешь.

Возле двери стоял Руднев. Он услышал разговор, подошёл к койке и снова осмотрел Тимофея.

— Жить будет не потому, что ругается. Но ругань мне нравится больше вчерашнего молчания.

Позднее лекарь остановил Михаила во дворе.

— Ты воду кипятил и в дороге?

— Когда дрова были.

— Много людей животом маялись?

— Меньше, чем в соседних десятках. Может, случайность.

— Разумный ответ. Обычно человек, однажды попавший пальцем в небо, объявляет себя пророком.

Слово задело сильнее, чем Руднев мог предположить.

— Я не пророк.

— Надеюсь. Пророков у армии больше, чем чистого полотна.

Так они познакомились.

К лету Михаил стал постоянным помощником Горбунова. Доверия к деньгам ему ещё не давали, зато поручали считать порции, принимать мешки и запоминать, у кого одолжили соль. Современная привычка к таблицам бесполезно толкалась в голове: бумаги стоили денег, чернила хранились у писаря, а большая часть артельного учёта жила в памяти. Он приспособил дощечку, на которой углём ставил зарубки, и стирал их после переноса в тетрадь.

Первую недостачу обнаружили на муке.

Поставщик привёз десять мешков, каждый был опечатан, а в ведомости стоял одинаковый вес. Михаил поднял один, затем другой и почувствовал разницу. Горбунов велел не умничать: весы показывали положенное. Тогда Михаил переставил гири местами, проверил коромысло и нашёл под чашей прилипший кусок свинца.

— Сам сунул? — тихо спросил артельщик.

— Зачем?

— Чтобы умным стать.

Поставщик побледнел раньше, чем Горбунов закончил вопрос. Выяснилось, что в каждом мешке не хватало понемногу — так мало, чтобы никто не стал поднимать шум, и так много, чтобы за месяц исчезло несколько солдатских пайков.