Пепел и знамёна (СИ), стр. 16

Тело раскрылось сразу. Длинные ноги понесли его быстрее, чем он когда-либо бегал в прежней жизни. Дыхание оставалось ровным, берег уходил назад. Семён оглянулся, выругался и свернул в кусты.

Михаил настиг его через несколько сотен шагов.

Они столкнулись на влажной земле. Семён ударил ножом — небольшим кухонным лезвием, спрятанным неизвестно где. Михаил отвёл руку, получил порез по предплечью и прижал беглеца к земле.

— Пусти.

— Не могу.

— Можешь!

— За нами конные.

Это оказалось правдой. По берегу уже скакали двое конвойных.

Семён перестал вырываться.

— Мать одна, — сказал он тем же голосом, что в Козлове.

— Помню.

— Тогда зачем?

Михаил не нашёл ответа, который не звучал бы трусостью или предательством. Он держал человека до прибытия солдат.

Семёна связали и отвели к партии. За нападение и повторный побег его наказали перед строем. Михаил не смотрел, но слышал удары. После Семён несколько дней шёл с трудом и не разговаривал.

Порез на предплечье затянулся к утру.

Михаил заранее испачкал повязку собственной кровью и не снимал при людях. Под тканью осталась розовая линия, ещё через день исчезла почти полностью.

Теперь сомнений не было: тело восстанавливалось ненормально быстро.

За спасение от побега Меркушев похвалил его перед прапорщиком. Михаил чувствовал не гордость, а стыд. Вечером он принёс Семёну воду.

— Уходи, — прошептал тот.

— Пить надо.

— Доктор нашёлся.

Михаил оставил кружку рядом.

— Когда сможешь писать, составим письмо матери.

— Думаешь, ей твоя бумага нужна?

— Нет. Твой голос.

Семён отвернулся. Через неделю всё-таки продиктовал письмо. Михаил записал, что сын жив, идёт в полк и просит деревню помочь матери с сеном. О побеге и наказании не было ни слова.

Постепенно рекрутская партия распадалась. В губернских городах людей распределяли по назначениям, одни группы поворачивали к артиллерии, другие — к гарнизонам или флотским командам. Каждая новая ведомость могла разлучить артель.

Платон надеялся попасть в пехоту вместе с Михаилом.

— Рядом с тобой голодно, зато не скучно.

— Очень выгодная дружба.

— Другой бы Семёна конвою сразу сдал. Ты сначала сам побежал.

— И сдал сам.

— Зато письмо написал.

Михаил не понимал, оправдывает ли одно другое. Возможно, Платон тоже не понимал, но предпочитал людей, способных сомневаться после правильного по уставу поступка.

Осенью они получили окончательное направление.

Захар Кузьмич читал список во дворе очередной пересыльной команды. Названия полков ничего не говорили большинству. Михаил вслушивался, пытаясь сопоставить их со школьной историей.

— Андреев Михаил, Зыков Платон, Лавров Тимофей…

Трое шагнули вперёд.

— В Азовский мушкетёрский полк.

Слово «Азовский» вызвало образ южного моря, крепости и Петра Первого. Михаил решил, что их поведут к Азову.

Меркушев рассмеялся, услышав вопрос:

— Полк может называться хоть Невским, а стоять там, где приказано. До Азова тебе ещё надо заслужить.

— Где он?

— На запад пойдёте. Там узнаете.

Семёна назначили в другой полк. Перед разлукой он подошёл к Михаилу.

— Если мать ответит…

— Перешлю, когда будет адрес.

— Не потеряй.

— Постараюсь.

Семён протянул руку. На этом их вражда закончилась, не став дружбой.

До Азовского полка оставалось несколько недель пути. Новую команду вёл другой унтер-офицер, ритм занятий изменился, но привычки уже сложились. Михаил шёл в первой паре, помогал считать хлеб и всё чаще нёс пустой котёл после привала.

Они прибыли к месту квартир поздним ноябрьским днём.

Сначала увидели обоз: фуры, лошадей, бочки, кузнечную повозку. Затем показались солдаты в тёмно-зелёных мундирах. Одни чистили оружие, другие таскали дрова, третьи стояли в строю под барабан. Полк оказался не единым зданием и не ровным прямоугольником, а городом, разобранным на людей и имущество.

Рекрутов остановили возле караула.

Офицер принял бумаги, приказал пересчитать людей и вызвал фельдфебелей. Михаил стоял под холодным дождём, голодный, в сером кафтане, который снова стал короток в рукавах.

Над входом в штабную избу висела доска:

«Азовскаго мушкетёрскаго полка».

— Добрались, — тихо сказал Тимофей.

Платон посмотрел на строй, на ружья и на унтер-офицера, уже выбирающего людей по росту.

— Нет, братцы. Дорога теперь только началась.

Барабан ударил короткую дробь. Михаил вздрогнул, затем заставил себя слушать ритм.

Он искал место поближе к котлам и ещё не знал, что именно там впервые встретит человека, которому однажды доверит невозможную правду.

В тот же год, второго декабря, в соборе Парижской Богоматери Наполеон Бонапарт возложил на себя императорскую корону.

До полковых квартир известие дойдёт не сразу. Рекруты услышат его вперемешку со слухами и не поймут, почему французская церемония должна изменить их жизнь. Между новым императором и Михаилом лежали тысячи вёрст, чужие государства и целая армия.

Расстояние быстро сокращалось.

Примечание от автора

Спасибо, что дошли вместе с Михаилом до Азовского полка. Если роман вам нравится, пожалуйста, подпишитесь на автора, книгу и цикл «Эхо симбионта».

Не забудьте поставить отметку «Нравится» — это напрямую помогает продвижению.

Спорное впечатление тоже заслуживает отклика: напишите комментарий, укажите на слабое место или историческую неточность. Любая содержательная реакция помогает сделать продолжение лучше.

Глава 7. Полковой котёл

В полку Михаила первым делом раздели.

Не донага — до последней вещи, которую рекрут считал своей. Серый кафтан ушёл в одну кучу, стоптанные сапоги в другую, холщовая рубаха вызвала у портного презрительный вздох. Взамен на лавку легли тёмно-зелёное сукно, белые панталоны, галстук, шинель и головной убор. Всё казённое, всё записанное, всё выданное не человеку, а нижнему чину Азовского мушкетёрского полка.

Полковой портной по фамилии Копылов обошёл Михаила кругом, приложил мерную тесьму к плечам и объявил:

— Четвёртый.

— Размер?

Копылов медленно обвёл взглядом Михаиловы плечи, прищурился и тяжело вздохнул, словно рекрут лично разорил полковую мастерскую.

— Беда.

Платон за спиной фыркнул. Портной даже не повернулся, но взял ножницы так выразительно, что смешок оборвался сам собой.

В мастерской существовали три основных размера. Михаил оказался доказательством того, что государственная ведомость способна отрицать человека увереннее, чем зеркало. Копылов выдал ему самый большой заготовленный мундир, велел втянуть живот и долго тянул влажное сукно утюгом, бормоча, что рекрут нарочно вырос наперекор казне.

— Я не нарочно.

— Все вы так говорите. Один толстеет, другой руки отращивает, третий грудь раздувает. А сукно по сроку одно.

Рукава всё равно не доставали до запястий. Плечи натянули спину, воротник давил на шею, зато фельдфебель Кондрат Яковлевич Щеглов остался доволен: форма приучит держаться прямо. Михаил подумал, что удавка тоже прекрасно исправляет осанку, но промолчал.

Щеглов был невысоким, сухим и настолько аккуратным человеком, что складки на его лице казались положенными по штату. Он распределил новоприбывших по ротам, поставил Михаила в переднюю шеренгу и сразу предупредил:

— Рост твой мне пользы не даёт, покуда ты им управлять не научился.

Первые недели подтвердили его правоту.

Михаил умел ходить, носить тяжести, рубить и копать, однако строевой шаг оказался отдельным ремеслом. Длинная нога вылетала дальше положенного, плечо задевало соседа, ружьё норовило зацепиться за чужую амуницию. Команды звучали знакомыми русскими словами, но требовали движений, о которых тело ещё не знало. После каждого поворота он обнаруживал себя на полступни впереди строя и получал древком алебарды по сапогу.