Пепел и знамёна (СИ), стр. 18

Щеглов приказал перевесить всю поставку. Виновного не били во дворе и не тащили к виселице; с него просто потребовали довезти недостающее, а договор передали другому торговцу. Михаил ожидал благодарности и получил два наряда вне очереди.

— Почему? — спросил он у Горбунова.

— Полезное дело сделал опасным способом. Если обвиняешь человека при всех, оставляешь ему только позор. В следующий раз сначала мне скажешь.

— А если ты с ним в доле?

Артельщик долго смотрел на него.

— Тогда сначала решишь, достаточно ли у тебя правоты, чтобы пережить мою злость.

В XXI веке это прозвучало бы признанием коррупции. Здесь было уроком устройства власти: недостаточно знать, что украдено; требовалось понимать, кто способен вернуть муку и сохранить роту от мести поставщиков.

Пуговицу Михаил потерял в июне.

Казённый медный кружок оторвался во время переноски бочки. Фельдфебель заметил отсутствие прежде хозяина мундира и назначил взыскание. Оказалось, пуговицы полагались чуть ли не на всю службу, а новая стоила столько, что Михаилу стало физически больно отдавать деньги.

Старый солдат Трофим Бессонов, наблюдавший за покупкой, назидательно произнёс:

— Затем на обшлагах и шьют, чтобы рекрут нос рукавом не тёр. Пётр Алексеевич велел.

— Почему тогда я плачу за пуговицу на груди?

— Потому что нос у тебя длинный.

Платон прыснул. Копылов, пришивавший покупку, заявил, что пуговицы держат покрой и никакого отношения к царскому носу не имеют. Спор дошёл до лазарета, где Руднев заметил: разрезной рукав действительно удобнее закатывать при перевязке, но приказа Петра он не видел.

— Выходит, лекарская пуговица, — решил Михаил.

— Тогда заплати и не теряй, — подвёл итог Щеглов.

Истина оказалась единственной вещью, которая никому не возместила пяти копеек.

С ружьём складывались отношения не лучше, чем с мундиром. Казённый кремнёвый мушкет был длинным, тяжёлым и требовал заботы, которой Михаил прежде не уделял ни одному предмету. Ствол следовало чистить, замок оберегать от сырости, кремень правильно зажимать, а шомпол возвращать на место так, чтобы на смотре всё двигалось быстро и звучно.

Бессонов учил новобранцев добиваться особенно звонкого удара.

— Командир слышит — значит, приём сделан.

— А если шомпол гремит, но ствол грязный?

— Ствол командиру не поёт.

Несколько солдат ради красивого звука подтачивали дерево ложи и слегка гнули шомпола о край стола. Михаил узнал знакомое чудо отчётности: показатель исполнения постепенно становился важнее самого дела. В прежней жизни люди красили разметку перед проверкой и переносили просроченные задачи в новую таблицу; здесь портили оружие, чтобы начальство услышало усердие.

Он не стал произносить речь о системе. Вместо этого показал Платону, как одинаково быстро провести приём без лишнего растачивания ложи, а Тимофею помог разобрать заедающий замок. Через неделю их троица гремела не громче других, зато после учебной стрельбы закончила чистку раньше.

Щеглов заметил.

— Андреев, почему твой шомпол тихий?

— Стреляет ружьё, господин фельдфебель. Шомпол только заряжает.

— Очень умно. На войне неприятелю объяснишь.

Фельдфебель потребовал повторить приём перед собой. Михаил выполнил команды без ошибки, и наказания не последовало.

— Не люблю умников, — сказал Щеглов. — Но ещё меньше люблю сломанное казённое добро. Остальных научишь.

Так Михаил получил первую власть, не имея никакого чина: вечером ему поставили шестерых новых рекрутов, каждый из которых был уверен, что держит ружьё правильно. Он попытался объяснять спокойно, затем услышал собственный голос и с неприятным удивлением узнал интонацию Захара Кузьмича. На третьей ошибке рука сама потянулась схватить виноватого за плечо.

Михаил остановился.

— Сначала медленно, — велел он. — По одному движению. Скорость потом.

— Фельдфебель быстрее требует, — возразил рекрут.

— При нём покажешь быстро. Сейчас научишься не выбивать соседу зубы.

К концу занятия устали все, кроме него. Симбионт позволял повторять одно движение десятки раз, но не дарил терпения; терпение приходилось вырабатывать отдельно. Михаил понял, что способен стать тем самым начальником, от которого пытался спрятаться возле котлов, задолго до получения первой нашивки.

Женщины вошли в его полковую жизнь не строем, а стиркой. На квартирах возле части жили несколько солдатских семей, хозяйки постоя, торговки и прачки. Фельдшерская жена Агафья помогала в лазарете, варила полотно и за деньги чинила бельё. Молодые солдаты всех называли маркитантками, пока обозный Захар Нечай не объяснил, что маркитант торгует при войске, а чужая жена, стирающая их портянки, от этого в торговый чин не производится.

— У французов бабы с батальонами ходят, — уверял Бессонов. — Вино продают, бельё стирают, раненых таскают.

— И всё остальное, — подмигнул Платон.

Руднев, проходивший мимо, остановился.

— «Всё остальное» потом лечу я. Название женщины от дурной болезни не защищает.

Платон заявил, что лекарь нарочно портит лучшие стороны военной службы. Вечером товарищи собирались к дешёвому питейному дому у рынка и позвали Михаила. Денег у него почти не оставалось, но отказ объяснялся не бедностью.

Он видел молодых женщин, замечал красивые лица, понимал чужой интерес и не испытывал ничего, кроме неловкости. Тело оставалось немым. В деревне это молчание можно было списывать на смерть Аксиньи, обломки памяти и страх перед чужой близостью. Теперь минуло два года, здоровье казалось крепким, а желание не возвращалось.

— Опять вдову поминаешь? — спросил Платон без обычной насмешки.

— Не хочу.

— Так и скажи. Насильно не потащим.

Бессонов позже сообщил роте, что горячка отсушила Андрееву мужскую силу. Михаил ожидал издевательств, но казарма отнеслась к новости проще него самого. Одни сочувствовали, другие отпускали шутки, третьи завидовали человеку, которому не приходилось тратить деньги и рисковать здоровьем.

Руднев однажды спросил об этом без свидетелей.

— Болезнь была тяжёлая?

— Почти умер.

— После такого бывает. Слабость, горе, недостаток пищи. Иногда проходит.

— А если нет?

Лекарь пожал плечами.

— Тогда человек всё равно остаётся человеком. Армия найдёт, чем занять освободившееся время.

Утешение было суровым, но честным. Михаил не решился рассказать, что спит четыре часа, ест за двоих, становится выше и при этом лишён одной из самых обычных человеческих потребностей. Отдельные странности ещё можно было объяснить; собранные вместе они уже напоминали чужую работу.

В августе полк начал готовиться к выступлению. Проверяли оружие, чинили повозки, пополняли запасы, браковали лошадей. До рядовых доходили названия — Радзивиллов, Броды, Австрия, французский император. Никто не объяснял общего замысла, зато каждый знал, сколько сухарей обязан нести и кто ответит за мокрый порох.

Руднев вызвал Михаила в лазарет за неделю до выхода.

— Сними рубаху.

— Я не болен.

— Это пока не твоя должность — решать.

Лекарь осмотрел грудь, послушал сердце и задержал пальцы на старом ожоге. Кожа оставалась неровной, но рубец стал мягче.

— На приёмке какой рост записали?

Михаил назвал приблизительную цифру. Руднев поставил его к косяку и сделал отметку.

— Выше.

— Тогда мерили кое-как.

— Возможно. Сколько тебе лет?

— Двадцать семь.

По церковной записи — двадцать семь. Человек, умерший в ковидной палате, помнил значительно больше прожитых лет. Руднев ничего не сказал, только проверил пульс ещё раз.

— Сердце редкое и сильное. На марше не геройствуй. Высокие падают так же, как остальные, только стучат громче.

— Я собирался возле котла держаться.

— Котёл идёт туда же, куда полк.

Эту простую мысль Михаил уже понимал, но до конца ещё не принял.

Вечером перед выступлением Горбунов распределил артельное имущество. Михаилу достались мешок соли, топор и обязанность помогать при повозке, пока рота не вставала в строй. Щеглов предупредил, что в бою никакая кастрюля не освободит его от ружья.