Пепел и знамёна (СИ), стр. 14

Пелагея не написала ни слова.

Михаил завернул дерево в полотно и спрятал рядом с тетрадью.

Утром ворота открылись. Рекрутская партия вышла на западную дорогу под командой офицера, двух унтер-офицеров и конвойных солдат.

Впереди шли люди с наполовину выбритыми головами. Позади везли вещи, больных и бумаги.

Михаил оглянулся на город. Где-то за крышами Никифор уже получал свидетельство о выполненной повинности. С этой минуты Пётр Аркадьич больше не был его владельцем.

Он стал лично свободным человеком, которому запрещалось уйти.

Примечание от автора

Друзья, если глава удержала ваше внимание, поддержите «Эхо симбионта»: подпишитесь на автора, сам роман и цикл.

Поставьте отметку «Нравится» — благодаря этому книгу увидит больше читателей.

Не понравилось решение, заметили историческую ошибку или не поверили персонажу — обязательно оставьте комментарий. Равнодушное молчание ничего не меняет, а честный отклик помогает автору доработать текст.

На войну: проводы рекрута, фрагмент первого варианта

На войну: проводы рекрута, фрагмент первого варианта. Автор: Константин Савицкий. Дата создания: 1880.

Проводы человека, уходящего из деревни в неизвестность. Толпа провожающих, страх дороги и человеческая цена воинской повинности.

Русская пехота и кавалерия

Русская пехота и кавалерия. Автор: Иоганн Адам Кляйн; издание Г. Бергка. Дата создания: 1809.

Русские пехотинцы и кавалеристы в форме 1809 года. Почти современное событиям изображение строя и обмундирования русских войск.

Глава 6. Дорога к полку

Первые десять вёрст партия прошла молча.

Не потому, что рекруты берегли силы. Каждый ждал, когда начальство позволит считать происходящее дорогой, а не продолжением приёмного двора. Городские дома остались позади, колея вытянулась между полями, серые кафтаны намокли под мелким дождём. Тракт был земляным. На подъёмах колёса выбили две глубокие борозды, между ними лошадиные копыта размяли глину в вязкую массу; в низинах старый хворостяной настил проступал из грязи острыми концами. Камень встречался только у мостов, застав и в коротких городских отрезках. Идти приходилось по обочине, где прошлогодняя трава ещё держала сапог.

Поля лежали плоско и открыто, поэтому сырой ветер доставал людей с любой стороны. Иногда дорога входила в дубово-берёзовый лес, и тогда становилось тише: капли падали с ветвей крупно, пахло прелыми листьями и мокрой корой. За очередным перелеском Платон выругался, Тимофей спросил, далеко ли до ночлега, а Семён Черепанов снова начал смотреть в сторону деревьев.

Командовал партией прапорщик Оболенцев — молодой офицер с тонкими усами и лицом человека, которому поручили слишком много чужих ног. При нём находились два унтер-офицера, восемь солдат-конвойных и писарь. Подводы везли кладь, котлы, больных и запас хлеба. Здоровым полагалось идти.

— Двадцать вёрст сегодня, — объявил старший унтер-офицер Кондратий Меркушев. — Кто не дойдёт, того подвода довезёт, а я потом обратно пешком вылечу.

Он прослужил больше пятнадцати лет, лишился кончика левого уха и считал всякую болезнь, не сопровождавшуюся смертью, недостатком старания. При этом Меркушев следил, чтобы люди перематывали портянки, не пил из подозрительных луж и на каждом привале лично пересчитывал отставших. Его грубость была не удовольствием, а способом двигать сотню неопытных мужчин по стране без больших потерь.

К вечеру Михаил понял разницу между деревенской работой и маршем. В поле тело постоянно меняло положение. На дороге один и тот же шаг повторялся тысячи раз, ремень тёр плечо в одной точке, обувь била по пальцам, чужой темп не позволял двигаться удобнее.

У большинства появились волдыри. Михаил тоже почувствовал жжение, но на первом привале обнаружил только покрасневшую кожу. На следующий день она огрубела.

— Сапоги хорошие достались, — решил Платон.

— Не сапоги, а ноги, — ответил Михаил.

— Ноги государевы. Не хвались.

Сам Платон шёл ровно, зато Тимофей хромал уже к полудню. Михаил помог перемотать ему ступни сухой частью портянки и объяснил, что складка под пальцами хуже камня.

— Откуда знаешь?

— Походы любил.

— Куда ходил?

— До колодца.

Тимофей рассмеялся. Меркушев услышал и велел обоим прибавить шаг.

Ночлег устраивали по-разному. В большой деревне рекрутов распределяли по дворам; хозяева обязаны были дать помещение, воду и огонь, но пища шла из дорожного запаса. Если мест не хватало, спали в овинах, сараях и церковных сторожках. Люди жаловались на тесноту, хозяева — на людей, начальство — на обе стороны.

Жильё всякий раз оказывалось разным. В бедной деревне партии отвели две курные избы и холодные сени, где сорок человек дышали так густо, что к утру с потолка капала вода. Пустой амбар был рублен из сосновых брёвен на низких камнях; между венцами свистел ветер, зато крыша из тёса не текла. Пол покрывала зерновая пыль, забивавшая нос и рот. Костёр развели снаружи за стеной, потому что одна искра среди сухой мякины стоила бы всей партии, и внутрь заносили нагретые камни в старом котле.

После дождливого дня шинели не высыхали даже за ночь. Утром сукно становилось тяжёлым, портянки пахли болотом, а сапоги приходилось натягивать вдвоём. Михаил начал выбирать место не у двери и не ближе к начальству, а там, где стена меньше тянула холодом и можно было вытянуть длинные ноги.

На первом постое Михаил с Платоном попали к вдове с тремя детьми. Она освободила половину избы, сама ушла за перегородку и сразу предупредила:

— Соломы новой нет, дров лишних нет, кур не трогать.

— А старую солому? — спросил Семён.

— Вон под вами.

В избе пахло дымом, кислым молоком и немытыми телами. Михаил попросил вскипятить воду.

— Сам и кипяти, — ответила хозяйка.

Он нашёл котелок, принёс дрова, после чего вокруг огня собралась половина артели. Платон предложил варить кашу здесь, а не ждать общего котла во дворе. Михаил отмерил крупу, добавил лук из Пелагеиного узелка и разделил готовое поровну.

— Себе больше положил, — заметил Семён.

— Моя луковица.

— Луковица одна, ложки две.

Тогда Михаил молча поменялся с ним мисками. Семён проверил обе и не нашёл разницы.

— Доволен теперь?

— Убедился, что не обманул.

— Спросил бы без обвинения.

— Такая возможность была. Только тогда соврёшь проще.

С этого вечера Михаил стал помогать при артельном котле. Не из любви к готовке: рядом с крупой, солью и остатками мяса было легче получить добавку и следить, чтобы пища не исчезала. Платон понимал расчёт, но не возражал. Человек, готовый дважды сходить за водой ради лишней ложки, приносил пользу всем.

Меркушев заметил его на четвёртом дне.

— Андреев! От котла отойди.

Михаил отступил.

Унтер-офицер зачерпнул кашу, попробовал и поморщился:

— Соли мало.

— По раскладке.

— Ты мне ведомость варил или пищу?

— Если всем добавить, до следующей выдачи не хватит.

Меркушев посмотрел на мешочек, проверил завязку.

— Считать умеешь?

— Немного.

— Все грамотеи немного умеют, пока отвечать не приходится. С завтрашнего дня будешь при раздаче. Украдут — с тебя.

Попытка держаться возле кухни снова привела Михаила под прямой надзор.

Дорога шла через уездные города и большие сёла, поворачивала на запад и юго-запад. Названия — Лебедянь, Елец, дальше Орёл — Михаил записывал в тетрадь. Он пытался составить карту по направлениям и пройденным вёрстам, но тракт изгибался, дневные переходы отличались, а стороны света за облаками определялись приблизительно.