Пепел и знамёна (СИ), стр. 13

После бритья выдали серые кафтаны из грубого некрашеного сукна, рубахи, порты и обувь для дороги. Полный мундир, оружие и амуницию предстояло получить при части. Казённая одежда существовала в нескольких размерах, и ни один не подходил Михаилу.

Самый большой кафтан не сходился на груди, рукава заканчивались выше запястий. Портной распорол боковые швы, вставил полосы и надставил рукава чужими обрезками.

— Ты зачем такой вырос? — спросил он, закусывая нитку.

— Чтобы казне сукна не хватало.

— Казне хватит. Мне времени не хватает.

На спине ткань всё равно тянула. Платон заявил, что Михаил похож на огородное пугало, которое решило поступить в пехоту.

Старую одежду позволили оставить в узле. Полушубок предстояло нести самому. Нож Фрола осмотрели и вернули как рабочий. Медный крест отец Василия оказался на груди под рубахой. Тетрадь вызвала вопросы.

— Писать умеешь? — спросил унтер-офицер, проверявший вещи.

— Буквы знаю.

— Покажи.

Михаил написал имя на клочке бумаги, намеренно медленно.

— Где учился?

— При господской конторе.

Унтер-офицер велел отметить грамотность в списке. Михаил мысленно выругался. Скрыть умение полностью не удалось, а уничтожить тетрадь он не захотел. Теперь способность могла привести его в писари — безопаснее первой шеренги, но ближе к начальству, от которого хотелось держаться подальше.

Вечером рекрутов привели к присяге.

В церкви было тесно. Люди стояли группами перед крестом и Евангелием, повторяли слова о верной службе императору Александру Павловичу, повиновении начальству и неразглашении порученного. Михаил произносил формулу вместе со всеми.

Он уже давал присяги государству — получая паспорт, подписывая трудовой договор, соглашаясь с правилами, которых никто не читал. Ни одна не требовала служить четверть века и умереть по приказу.

Офицер следил, чтобы слова произносились отчётливо. Священник смотрел на лица. Кто-то плакал, кто-то говорил механически, Платон крестился после каждой части.

Михаил коснулся губами креста.

Он не испытывал преданности Александру I, но обещание стало реальным. Нарушить его можно было; последствия тоже были реальными. В мире, где личное слово значило меньше бумаги, присяга соединяла оба вида обязательства.

После церкви рекрутов разбили на артели. Десять человек отвечали друг за друга в дороге: за присутствие, вещи, порядок ночлега. Старшим в Михаиловой десятке назначили Платона, самого взрослого и спокойного.

— Если кто сбежит, всем достанется? — спросил Тимофей.

— Сначала часовому, потом старшему, потом кому начальство решит, — ответил Платон.

— А поймать должны мы?

— Лучше не отпускать.

Круговая порука превращала соседей по соломе в надзирателей. Не требовалось ставить часового возле каждого, если девять рекрутов боялись наказания за десятого.

Первую проверку устроил Семён Черепанов, низкий жилистый мужчина из дальнего села. Ночью он вынул доску в задней стене сарая и попытался пролезть наружу. Михаил проснулся от скрипа.

Семён уже наполовину исчез в щели. Платон вскочил, схватил его за ногу. Остальные навалились. Михаил держал доску, пока беглеца затаскивали обратно.

— Пустите, сволочи! — шипел Семён. — Мать одна!

— У меня жена с детьми, — ответил Платон. — Я что, меньше домой хочу?

— Тебя свои отдали, а меня барин за драку!

Снаружи послышались шаги. Если караульный обнаружит пролом, наказание станет общим.

Михаил вставил доску на место и прижал её лавкой.

— До утра тихо. Потом скажем, что расшаталась.

— А он снова полезет? — спросил Тимофей.

— Свяжем.

Семён плюнул Михаилу под ноги:

— Продался уже?

— Нет.

— Тогда отпусти.

Михаил мог выломать стену и уйти вместе с ним. Тело выдержало бы марш, тёмная ночь скрыла выбритый лоб. Но впереди стояли посты, деревни, документы и зима. Кроме того, за побег ответили бы Платон, Тимофей и ещё семь человек.

— Не отпущу.

— Потому что боишься.

— Да.

Честный ответ лишил Семёна следующего оскорбления.

Утром пролом заметили, но Платон убедил унтер-офицера, что доски разошлись от сырости. Тот проверил стену, посмотрел на измазанные руки рекрутов и всё понял.

— Ещё раз сырость нападёт — выпорю весь сарай, — сказал он.

Семёна поставили спать между Михаилом и Платоном.

На третий день начались первые занятия. Ружей ещё не выдали, вместо них использовали жерди. Рекрутов учили вставать по команде, поворачиваться, держать расстояние и двигаться одновременно. Михаил, привыкший считать себя хорошо управляющим телом, обнаружил, что не умеет ходить.

Его шаг был длиннее. В общей шеренге он наступал на пятки впереди и отрывался от соседа. Команды звучали непривычно, правая и левая сторона словно менялись местами под крик унтер-офицера.

— Ногу не выдумывай! — орал тот. — Нога тебе казённая ещё не стала, а ты уже портишь!

Платон двигался лучше. Он когда-то ходил с обозами и привык подстраиваться. Тимофей путался так же, как Михаил, зато после каждой ошибки нервно смеялся.

За смех его ударили тростью по плечу.

Удар был не сильным, скорее обозначал власть. Михаил всё равно дёрнулся. На мгновение деревянный сарай превратился в палату, крик — в приказ не снимать маску. Он замер посреди движения.

— Андреев! Уснул?

Унтер-офицер подошёл.

Михаил заставил руки разжаться.

— Никак нет.

— Тогда повернись, как велено.

Он повернулся. Не в ту сторону.

Трость ударила по спине. Боли почти не было, но лицо обожгло унижение. Михаил мог поднять человека одной рукой; это не давало права сопротивляться.

Вечером Платон показал, как отмечать ритм пальцами внутри рукава.

— На крик не слушай. Барабан слушай, когда будет. А пока меня.

— Ты откуда знаешь?

— Старший брат служит. Если жив.

— Письма приходят?

— Три года не было.

Для Платона молчание уже стало ответом, который он не желал произносить.

Михаил учился. Размечал шаг на земле, сокращал движение, следил за плечом соседа. Сильные мышцы помогали только после того, как сознание находило правильный ритм. К концу недели он перестал разрушать шеренгу.

Голод усилился. Казённая дорожная пища не учитывала тело, которое росло и перестраивалось. Михаил доедал за теми, кто не мог глотать от тоски, менял мелкие услуги на хлеб, носил воду для всей артели ради лишней ложки каши. Платон заметил.

— Ты куда еду деваешь?

— В себя.

— У тебя внутри полк зимовать может.

— Только кормить придётся.

Шутка стала его первой защитой. Смешной обжора вызывал меньше подозрений, чем человек, у которого за ночь затягивались порезы от бритвы.

Перед отправкой из Козлова рекрутов выстроили во дворе. Чиновник зачитал список, офицер проверил одежду и документы. Отдатчики, остававшиеся в городе, собрались за оградой.

Михаил увидел Никифора.

Староста ждал приёмной квитанции и собирался уехать утром. Он протянул через решётку небольшой мешок.

— Пелагея велела. Сушёное мясо.

— Откуда у неё?

— Курицу зарезала.

Михаил хотел рассердиться: старухе самой требовалась пища. Вместо этого взял мешок.

— Скажи, получил.

— Сам напиши. Ты теперь грамотный.

— Куда письмо отправлять, пока не знаю.

— Узнаешь.

Никифор помолчал.

— На сходе я за тебя был.

Михаил понял, что тот говорит не о поддержке.

— Знаю.

— Степан мать кормит. Иванов двор весной нам три поля вспашет. Кузьма лошадь дал.

— Ты мне объясняешь или себе?

Староста не обиделся.

— Обоим.

Они попрощались без объятий. Никифор ушёл, а Михаил остался за оградой в сером кафтане и с выбритым лбом.

В тот вечер он открыл узелок Пелагеи, который хранил с отъезда. Внутри лежали запасная рубаха, щепоть соли, две луковицы и маленький кусок обгоревшего дерева.

На нём угадывалась резная линия.

Михаил долго не понимал, откуда щепка. Потом руки вспомнили: это часть дверного косяка сгоревшей избы, где прежний хозяин отмечал рост Гришутки. Сохранились две короткие зарубки.