Осень в Российской империи, стр. 5

– Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Они так любят повторять эту пословицу к месту и не к месту, но как будто совершенно не задумываются о ее смысле.

– Кстати, о мышеловках… – Она остановилась возле ящика, на котором рябой верткий парень катал между трех ореховых скорлупок зеленую горошину. – Не попытать ли мне удачи?

– Даже если ты заранее знаешь ответ?

– Суть в процессе, а не в результате.

«Пират» только покачал головой и тоже остановился возле ящика. Развлечение было старым как мир. Кажется, у римлян оно называлось acetabula et calculi – чашки и камешки. В разное время вместо чашек использовались кубки, наперстки или даже скорлупки, как здесь, но принцип был один: надуть игрока.

Вот и сейчас от верткого молодца отходил явно расстроенный купчик, только что проигравший все деньги. А молодец уже зазывал новых игроков:

– Айда к Гришке – играть в кошки-мышки! Ставь гривенник – ищи горошинку! Найдешь – заберешь два! Кто найдет – тот молодец! Не толкайтесь, господа. Горошина одна, а желающих разбогатеть – вся Москва! Ну что, дядя, попытаешь удачи? – обратился он к «пирату».

Тот молча достал десять копеек и бросил. Гришка ловко поймал монету и начал быстро вертеть и хлопать скорлупками по ящику. Ловчил Гришка и впрямь неплохо: крутил обманные пассы, делая вид, что перекатывает горошину слева направо и наоборот, хотя она оставалась на месте. «Пират» следил за этими фокусами одним глазом, даже не пытаясь запомнить. Наконец «хоровод» остановился.

– Ну что, дядя, где горошина?

– Пусть девочка укажет, у нее рука легкая, – ответил «пират».

Из широкого рукава вытянулась маленькая ладонь с красно-зеленым браслетом на запястье и перевернула среднюю скорлупку. Под ней оказался зеленый шарик.

– Ну надо же! И вправду легкая! – наигранно рассмеялся Гришка. – Крутим дальше, дядя?

«Дядя» молча кивнул.

– Смотри, публика почтенная, игра у Гришки честная! Не верьте соседу, не верьте жене, не верьте мне – верьте глазам своим! Ну, что теперь выберешь? – Руки снова ловко заметались над ящиком и застыли.

– Эта. – Девчонка накрыла указательным пальцем левую скорлупку и перевернула. Вокруг раздались радостные возгласы. Снова угадала.

Третий круг Гришка крутил уже как-то без воодушевления и почти без прибауток. И снова девчонка выбрала верно и кивнула ему, чтобы продолжал игру. Так прошло еще пять или шесть игр, и в каждой из них девчонка умудрялась выигрывать. Народ вокруг заинтересованно перешептывался и выражал восхищение такой удачливостью. А Гришка все больше мрачнел.

– Ну все, Гришка, смерть твоя пришла, – пошутил кто-то из толпы.

– А чего такая маленькая-то? – огрызнулся он.

– А я не за тобой, за твоей канарейкой, – раздалось из-под капюшона. – Крути давай.

– Нет у меня канарейки, – ответил Гришка, но скорлупки вертеть все-таки начал – еще быстрее обычного. Скорлупки лихорадочно замелькали в воздухе, где-то между ними иногда мелькало что-то зеленое.

– Ну что? Где теперь? – спросил он спустя несколько секунд и усмехнулся.

– Нигде, – сказала девчонка. – То есть под скорлупой горошины нет. Она у тебя большим пальцем к ладони прижата.

– Что? – возмутился тот и обвел глазами публику. – Люди добрые, что же это творится-то? Честного человека облыжно обвиняют! Ты, девочка, языком не мели, а выбери одно. А не хочешь выбирать – так и иди отсюда, не мешай играть другим!

Девчонка вдруг выпростала из длинного рукава и вторую руку и ловко перевернула все три скорлупки на ящике. И все три были совершенно пусты.

– Так вот же она! – Гришка вдруг нагнулся и сделал вид, что поднимает горошину с земли. – Так старался, что уронил! А потеря – не обман!

В этот момент к «пирату» наклонился широкоплечий мужик, что все это время стоял рядом, наблюдая за игрой, и тихо произнес:

– Шел бы ты отсюда, дядя, подобру-поздорову вместе с девочкой своей. Пока живы оба.

– Вы не поверите, любезный. – «Пират» широко улыбнулся, показав ровные белые зубы. – Мы с ней всегда будем живы. А игра ваша нам и самим уже наскучила. Идем? – Он протянул руку девчонке.

– Погоди. – Она нагнулась над ящиком и прошептала что-то Гришке в самое ухо, отчего он побледнел, потом покраснел, а потом и вовсе пошел зеленоватыми, в цвет горошины, пятнами. – Теперь все.

Она покрепче перехватила косу и взяла своего спутника за руку.

– А выигрыш? – крикнул им в спину широкоплечий.

– Оставь, – махнул рукой «пират». – Гришке быстрее пригодится.

– Поглядим, как там дурак с саквояжем? – спросила девочка. – Как думаешь, ему уже вернули пропажу или нет?

– Думаю, они пока добрались до Льва Николаевича…

– Вот он! – мрачно произнес пристав, указывая рукой направо. – Лев Николаевич собственной персоной. Он же?

– Точно он! – закивал Аким Акимович.

Переодетый «Толстой» стоял у прилавка со сладостями и горячо убеждал торговку во вреде пищевых излишеств, держа при этом в руке надкушенный медовый пряник.

Выглядел он и вправду очень похоже. Особо роскошной вышла борода – длинная, седая. Может, даже и не накладная, а своя. Холщовая рубаха, подпоясанная веревкой, сидела на «Льве Николаевиче» слегка мешковато. Обуви на нем не было, и босые ступни уже слегка посинели от холода. Солнце хоть и припекало сверху, но земля, несмотря на постеленную солому, уже была холодной. Сентябрь все-таки.

– Лев Николаевич? – обратился к нему Самарин.

Ряженый повернулся к сыщику, обратив к нему ясный, строгий и слегка осуждающий взгляд.

– В миру, сударь, я всего лишь бедный служитель истины.

– Это очень кстати. Истина нам как раз и нужна. Вы сегодня беседовали с этим господином? – И Дмитрий указал на стоявшего рядом Рябинина.

– Со многими я сегодня беседовал, – уклончиво ответил «Толстой». – Народ жаждет слова от мастера словесности.

– Вы его отправили к целителю.

– Я? – искренне удивился «Лев Николаевич». – Лучший целитель – это мать-природа. А главные болезни человека нравственные, а не телесные – страсть, похоть, злоба, страх, ложь…

– Хватит мне тут Ваньку валять! – гаркнул вдруг пристав. – Имя, фамилия, возраст, род занятий!

– Ферапонт Лукич Ключарев, пятидесяти двух лет. Актер я, – обиженно отозвался «Толстой». – Зачем же вы так кричите? Я не приемлю насилия ни в каком виде.

– Вы так на состязание двойников оделись? – спросила Соня.

– Намереваюсь взять первый приз.

– Выглядите довольно убедительно.

– Вы зачем, Ферапонт Лукич, приказчику страшными карами грозили, а? Кто вас надоумил? – не успокаивался пристав.

– Я? – снова неподдельно изумился «Толстой». – Слушайте, я ведь в роль вошел ради убедительности. А Лев Николаевич, сами знаете, когда проповедовать начинал, не мог остановиться и сам уже не помнил, что наговорил. Хорошо, за ним Софья Андреевна записывать успевала.

Софья Николаевна, которая в эту минуту тоже успевала все записывать в блокнотик, едва заметно улыбнулась и перехватила Митин взгляд – он тоже оценил это внезапное совпадение и подмигнул ей.

– Вы сказали, что мне грозит большая беда и лучше бы знающему человеку показаться, – вклинился в беседу Аким Акимович. – И рукой вон туда махнули, где целительский шатер.

– И как? Помогло? – участливо поинтересовался актер.

– Еще как! – горячо закивал приказчик. – Вы были правы, порча на мне. Была. Ее с меня там сняли. Я, правда, саквояж после этого потерял. Это, конечно, тоже большая беда, но не такая страшная, как проклятие. Так что вы, Лев Николаевич, как в воду глядели.

– Ну вот. – «Толстой» пригладил длинную бороду. – Я в проклятия и сглаз как разумный человек, конечно, не верю. Не снаружи к человеку пристает порча, а изнутри растет: от неправды, страха и корысти. Так что, мил человек, тебе не о теле надо думать, а о душе. Тогда и волнение твое утихнет, и пропажа отыщется.

– Вы мне зубы тут не заговаривайте, Ферапонт Лукич! – не унимался пристав. – Кто вас нанял, чтобы приказчику подыграть, а?