Осень в Российской империи, стр. 6

– «Нанял» – слишком грубое слово. Пригласил к участию в малом художественном предприятии.

– Кто? Только не говорите, что Пушкин!

– Ну, вообще-то Пушкин и нанял, – смиренно отозвался «Толстой». – За пять рублей. Просто попросил по сигналу сказать кое-кому несколько туманных фраз. О здоровье, страхе и необходимости показаться доктору. Что в этом такого?

– Да в общем-то ничего криминального, – задумчиво отозвался Самарин. – Но все вместе уже напоминает какую-то хитрую схему. А что за сигнал был?

– Мальчишка должен был показать на нужного человека. Мелкий такой, бегает тут где-то. Он мне про вас, господин в шляпе, и сказал.

– Который из них? – огляделся по сторонам Самарин. В толпе шныряли несколько мальчишек неопределенного рода занятий.

– Так я и не упомнил, – развел руками «Толстой».

– Погодите. И скольких человек вы так в шатер отправили? – прищурился пристав.

– Так в том-то и дело, – ответил «Лев Николаевич», – что их и отправлять туда не нужно было. Просто немного… озадачить. Не припугнуть даже. А кто куда после этого пошел – сие мне неведомо.

– Так скольких вы за сегодня озадачили?

– Троих.

– Ну, и где этот ваш Пушкин?

– А у него лоток с предсказаниями и голубем, который бумажки таскает. Возле входа.

– Так я его тоже знаю! – просиял Рябинин. – Он же мне подсказку и дал насчет вас, Лев Николаевич. Где же она… – Он зашарил в карманах и вытащил оттуда свернутую в трубочку бумажку. – Вот! Тут написано: «Сегодня встретишь льва не в клетке и не на гербе. Внемли ему! Он носитель истины». Я тогда посчитал это полной ахинеей – ну где бы я встретил льва. А теперь как понял!

Самарин, Соня и пристав понимающе переглянулись. А Дмитрий забрал у Рябинина бумажку и еще раз внимательно прочитал. Предсказание и вправду казалось на первый взгляд полной чепухой, но вкупе со всем остальным, напротив, выглядело слишком прямолинейным. Не то что размытое пророчество про дождь успеха.

Определенно хитрая схема мошенников начинала выстраиваться, и складывалась она вокруг таких же, как этот суеверный приказчик, гостей ярмарки. А значит, изобретательный план следовало понять и раскрыть как можно быстрее, пока не пострадал кто-нибудь еще.

– Так… – Пристав подозвал жестом очередного городового – благо их сегодня на Сухаревке было более чем предостаточно. – Сопроводи этого ряженого в целительский шатер и ждите там дальнейших распоряжений. Если туда доктор «Чехов» явится – обоих никуда не пускать.

– А состязание двойников как же? – обиженно отозвался «Толстой». – Оно через полчаса начнется!

– Ферапонт Лукич, боюсь, сейчас ваша главная проблема – как выиграть состязание «Не попади в кутузку», – ответил Самарин. – Послушайте пристава. Пока не ясно, вы в этом балагане участвовали по глупости или по злому умыслу, – лучше вам побыть под присмотром.

– Произвол! – возмутился «Лев Николаевич», но сопротивляться не стал, а пошел прочь, сопровождаемый городовым. – Я, между прочим, не приемлю насилия ни в какой форме!

– Вы или Толстой? – спросила Соня.

– Оба!

Пристав тяжело выдохнул, снова снял фуражку, протерев платком вспотевшую лысину, уставился на своих неожиданных помощников и мрачно произнес:

– Ну что – идем искать Пушкина?

– «Невероятный паноптикум», – прочитал «пират» надпись перед входом в большую палатку. – Великие люди, правители, полководцы, злодеи. Все фигуры в натуральную величину! Вход взрослым – 20 коп., дети бесплатно.

– Всемирная история из воска, тряпок и стеклянных глаз, – скептически заметила девчонка. – Тщетная попытка воспроизвести оригиналы. И вообще, роль личности в истории сильно преувеличивают. Тебе ли не знать.

– А я бы заглянул. Всегда приятно встретиться со старыми знакомыми.

– Ну, если ты хочешь…

Внутри палатки был густой полумрак и висел отчетливый запах пыли, воска и нафталина. Восковые фигуры стояли вразнобой, освещаемые снизу лишь тусклыми керосиновыми лампами, что, по мнению устроителей, должно было придать им зловещий вид.

Но выходило, напротив, довольно гротескно, потому что свет подчеркивал несовершенство лиц и некоторую ветхость одежды восковых кукол. То, что издали казалось роскошным бархатом и шелком, вблизи оказывалось довольно поношенными нарядами, с которых облетела почти вся блестящая мишура.

Видно, аттракцион давно не обновлялся: и фигуры, и вся обстановка вокруг них в виде картонных колонн, фанерных тронов и бумажных пальм казались дешевой бутафорией из провинциального театра. Неудивительно, что внутри палатки не обнаружилось других посетителей.

Первой им попалась фигура Наполеона Бонапарта, копирующая знаменитый портрет кисти Давида. Император был облачен в бело-синий камзол с жестяными орденами на груди и стоял в характерной позе, засунув правую руку за борт мундира.

– По-моему, при жизни он был выше, – задумчиво заметил «пират».

– Слишком буквальное прочтение le petit caporal [1], – ответила девчонка. – Если ты заметил, в России его не особо жалуют, а в Москве – и подавно. Могли бы вообще сделать карликом, посетителей бы это только обрадовало.

– Но эта глумливая ухмылка… Не было у него такой. Он, конечно, бывал вспыльчив и даже театрален, но такого выражения лица я не помню.

– Разумеется. Враг должен быть смешон, ему нельзя придавать хоть сколько-нибудь приятные черты, а тем более наделять величием. Зато собственный правитель, напротив, должен выделяться. – И девчонка задрала голову, рассматривая огромную фигуру Петра Великого. – Не царь, а Царь-Гора.

– Он, конечно, был высок, но не настолько, – согласился с ней «пират». – Но правитель был крайне интересный. Опередивший свое время, как это принято говорить.

– С ним пришлось повозиться. Почти две недели. Крайне выносливый организм.

Они прошли дальше и остановились возле восковой фигуры, изображавшей царицу Клеопатру – с роскошным сине-золотым немесом [2] на голове и золотой коброй на лбу. Неизвестный скульптор постарался придать правительнице неотразимую красоту, которой она, судя по некоторым источникам, обладала.

– Ну, к женщинам я всегда был более снисходителен, – заметил «пират». – Женщина всегда желает запомниться потомкам более красивой, чем была при жизни. А тем более женщина на троне. Скульпторы и художники всегда безбожно льстили правительницам. Вспомнить хотя бы императрицу Екатерину.

– У Клеопатры хотя бы был прекрасный голос, и она отлично умела с его помощью манипулировать людьми. Редкое умение. А насчет красоты… Люди с удивительной изощренностью умеют ее испортить. Была тут одна актриса. Вернее, в твоем времени еще не была. Но, я думаю, не разрушу интригу, если расскажу эту историю раньше.

– Изволь, я совсем не против.

– В общем, у нее случилось большое несчастье, и она решила попрощаться с этим светом. Нашли ее утром в ее постели. Но кому-то из газетчиков такая новость показалась слишком банальной, и он пустил слух о том, что актриса якобы захлебнулась собственной рвотой и нашли ее с головой в ватерклозете.

– И этим слухам поверили?

– Они готовы поверить любой выдумке, особенно если она выставляет кого-то в омерзительном ракурсе. И это до сих пор меня удивляет. Они поклоняются актерам и певцам, восхищаются их талантом и красотой. Но стоит пустить мерзкий слух – и они с тем же наслаждением начинают сплетничать и обсуждать самые тошнотворные подробности о своих кумирах.

– Я бы предположил тут банальную зависть, но, мне кажется, не все так просто. Людям нравится смотреть, как рушится идеальный образ. Это громко и драматично. И потом, разрушение мифа – это тоже часть поклонения, разве нет? Всего лишь две стороны одной медали.

– Прелестно. Сначала они делают из кого-то символ, а потом сами требуют доказательств, что символ фальшив, когда он совершает какую-нибудь глупость. А ведь их совершают все. Идеальных нет.