Осень в Российской империи, стр. 4

Мужчина с булкой медленно прошел вдоль икорного ряда, остановился возле прилавка и протянул руку:

– А ну-ка, любезный, намажь мне на хлеб белужьей. Так ли она хороша?

– Извольте, самая что ни на есть лучшая. – Торговец зачерпнул ложкой рассыпчатой икры и уложил небольшой горочкой на булку.

Мужчина откусил, медленно прожевал, хмуря брови и надувая щеки, и вынес вердикт:

– Что-то горьковата.

И перешел к соседнему прилавку, где снова попросил:

– А давай-ка твоей паюсной теперь испробую.

Лоточник отрезал ножом от плотной темной массы кусок и положил на подставленный хлеб. Дегустация повторилась – с тем же набором ужимок и гримас на лице, после чего ушлый мужичок огласил приговор:

– Неплоха, но слишком солоновата.

И пошел к следующему прилавку. Булки у него в руке оставался еще изрядный ломоть. «Пират» проводил его меланхоличным взглядом:

– Каждый изворачивается, как умеет. Между прочим, эти торговцы тоже преуспели в ухищрениях ради того, чтобы продать ненадлежащий товар. Это игра без победителя.

– Все – дырка от бублика, – притворно вздохнула девчонка. – А этот дурак с саквояжем сейчас останется без саквояжа.

– Хочешь вмешаться?

– Ни в коем случае. Это, как говорят, вне моих компетенций. Но посмотреть будет интересно.

– Вот тут я саквояж и оставил. – Аким Акимович указал на низкую лавочку перед входом в целительский шатер и даже заглянул под нее в надежде обнаружить пропажу. Под лавочкой обнаружился лишь конфетный фантик и шелуха от семечек.

– А почему вы его с собой в шатер не взяли? – спросил пристав.

– Так Антон Палыч сказал, что надо без багажа идти. А то порча на него перекинется.

– То есть вы просто оставили чужие деньги на видном месте на улице? – удивился Самарин.

– Во-первых, я никому не говорил, что там деньги! – Приказчик так же удивленно уставился на сыщика. – Во-вторых, я саквояж под лавочку припрятал. Ну и доктор сказал, что за ним присмотрят, пока он сглаз с меня снимать будет.

– И как же он это определил? – спросила Соня. – Он вам диагноз за минуту поставил?

– За пять секунд, – с гордостью ответил Аким Акимович. – Он мне рукой перед лицом провел – и я чихать начал без остановки. А это верный признак сглаза.

– Ну-ка, посмотрите на меня, любезный. – Самарин поманил приказчика пальцем, и тот приблизил лицо вплотную. Дмитрий провел пальцем по усам Рябинина, а потом внимательно рассмотрел палец. – Понятно, от чего вы чихали.

– От сглаза, ясно же!

Сыщик, не обращая на него внимания, повернулся к приставу и негромко сказал:

– Отправьте городовых, пусть поищут на ярмарке господина, переодетого Чеховым. Худощавый, темноволосый, борода клинышком, на носу пенсне. И, если я не ошибаюсь, в карманах у него будет перец.

Пристав отдал распоряжения, а Соня тем временем заглянула в шатер.

– А тут пусто! И куда же делся Антон Павлович?

– И правда пусто! – Приказчик тоже сунул голову внутрь. – Наверное, за снадобьями ушел.

– Что ж, он вас не долечил, выходит? – насмешливо спросил Самарин.

– Очень сложный случай, – вздохнул Рябинин. – Вот, смотрите, он тут на спичках мою порчу проверял.

Он схватил стакан, стоявший на низком столике, – там в воде, наполовину погрузившись, плавали несколько сгоревших спичек.

– Видите? – Аким Акимович встряхнул стакан. – Почти утонули! А когда он мне показывал – вообще столбами стояли!

Соня выловила из воды одну и переломила целый кончик в пальцах, потом показала остальным:

– Смотрите, тут булавка внутри. Неудивительно, что они тонут. А если держать стакан за дно, а в ладони спрятать магнит…

– Эк хитро придумано, – почесал голову пристав.

Приказчик выглядел слегка растерянным, когда поставил стакан обратно.

– А яйцо? – вдруг воскликнул он. – Он еще яйцом мне по рукам провел, потом при мне разбил, а оно внутри черное оказалось. Где-то оно тут должно быть… а, вот оно!

И все четверо уставились на протухшее яйцо в ведре и вздохнули. Причем Самарин, Соня и пристав – саркастически, а приказчик Рябинин – крайне печально.

Когда все четверо вышли обратно на улицу, пристав подозвал еще одного городового и оставил его в шатре на случай, если «доктор» вернется. А также подозвал мальчишку-помощника, дал ему подробное описание саквояжа и попросил передать сведения всем дежурящим на ярмарке полицейским. Любого, кто будет замечен с похожим саквояжем, следовало задержать немедленно.

– Так где вы, говорите, Антона Палыча встретили? – спросил Дмитрий у приказчика.

– Возле репки, ну, где огромные овощи. Как раз после того, как со Львом Николаевичем поговорил.

– С кем?

– Со Львом Николаевичем Толстым, – возмущенно ответил Рябинин и посмотрел на Самарина как на невежду. – Знать надо русских писателей. А еще полицейский называется.

– Да что вы мне тут голову морочите! – взорвался вдруг пристав. – Чехов, Толстой! Кого еще из мертвых авторов вспомните? Может, вы сами деньги спрятали, а теперь пытаетесь нас запутать? Решили чужое добро себе присвоить, а всем сказать, что оно украдено?

– Да вы, да как… – Приказчик открывал и закрывал рот, не в силах произнести что-то в ответ – так возмутило его заявление пристава.

– Спокойно, – вмешался Дмитрий. – Аким Акимович, вас никто ни в чем не обвиняет. Просто рассказ ваш… кажется слишком сказочным. Чехов, Толстой… словно против вас ополчилась вся русская литература.

– Да разве ж она ополчилась? Они мне, наоборот, помогали! Как бы я еще узнал, что мне грозит смертельная опасность?

– Кто вам это сказал?

– Лев Николаевич и сказал. Великий человек! Вот тут я его встретил. Борода длинная, взгляд ясный, сам босиком. Он мне ладонь на голову положил и говорит: «Мир движется вперед благодаря тем, кто страдает». Я отвечаю, мол, Лев Николаевич, и вовсе я не страдаю. Он отвечает: «Никто не знает, проживет ли он до вечера. А тебе, мил человек, грозит большая беда, лучше бы знающему человеку показаться». И рукой махнул так – как раз в сторону шатра. И пошел себе. Ну я и понял это как знак.

– Бред какой-то. – Пристав снял фуражку и поскреб лысину. – Ну бред же?

– Не совсем, – ответила Соня. – Никаких призраков на ярмарке, конечно, нет. Но есть кое-что другое.

И она указала на небольшой фанерный щит, где красовалась надпись:

«Вниманию почтеннейшей публики!

На Осенней ярмарке состоится состязание двойников русских писателей. Приглашаются лица, сходные бакенбардами, усами, очками, походкою и видом с известными сочинителями. Дозволяются парики, накладные бороды и приличествующие костюмы.

Премии: за первое сходство – 25 рублей, за второе – 15 рублей, за третье – 10 рублей.

Начало состязания – в третьем часу пополудни».

– А помнишь давку на Ходынском поле? – Девчонка шла в толпе, и народ перед ней чудесным образом как будто растворялся. Может, оттого, что она довольно небрежно помахивала косой, и попадаться под острое лезвие никому не хотелось. А может, потому что маленькая фигура выглядела слишком мрачной, и переходить дорогу смерти, пусть и ряженой, было слишком дурным знаком.

– Отчего же, как не помнить, – ответил «пират». – Полторы тысячи убитыми, причем без единого выстрела или укола ножом. Задохнуться в толпе – я, честно говоря, не могу представить себе смерти хуже.

– А все жадность, – притворно вздохнула девчонка. – Стоит человеку услышать слово «даром», и он становится сам не свой. И готов рвать других на куски и работать локтями, лишь бы получить желаемое, даже если вещь ему совсем не нужна.

– Я бы назвал это не жадностью, а страхом прозевать выгоду. А вдруг завтра эта вещь пригодится? Нет, такой момент нельзя упустить. Это дает маленькую иллюзию победы.

– Если бы завтра стали раздавать счастье даром для всех, то население этой планеты поубивало бы друг друга в стремлении первым схватить удачу за хвост.