Криминалист 14 (СИ), стр. 50

— А главный?

— Он погиб наверху на кровле.

Салливан постоял на месте.

— Ладно, — сказал он. — Ребята! По одному, за мной, бегом не надо.

Они выходили из помещения, я их считал. Не все одинаково.

Двое-трое вышли бодро, разминая плечи. Большинство молчали. Молодой парень с разбитой губой, Ларсон, тот самый, что полез утром выйдя, посмотрел на меня и сказал: «Спасибо, мистер», тут же отвернулся, потому что у него задрожал подбородок.

Последним вышел высокий старик с огромными кистями рук, в шерстяной шапке.

— Девятнадцать человек и я, — сказал Салливан. — Как сдал, так и принял.

Он повернулся к своим и сразу стал прорабом.

— Слушать сюда. Вниз пойдем пешком, по северной лестнице, друг за другом, держаться за косоур левой рукой. Лестницу залило водой, там мокро. Идем без обгона, на площадках ждем. Вагнер, ты замыкаешь, у тебя фонарь.

— А кран там как? — спросил кто-то.

— Кран стоит по ветру. Джо его расторможил, он ходит флюгером, его не сорвет. — Салливан повернулся ко мне. — Так ведь?

— Так. Крановщик внизу, он сам спустился.

Старик в шапке перекрестился. Бригада пошла вниз.

Я остался в коридоре, у стены, поставив портфель Кросса на бетон между ботинок. Потом присел, открыл свой блокнот на чистой странице, вынул карандаш и стал писать.

Дата. Время четырнадцать ноль семь. Место кровля, башня «Лейксайд», у основания крана. Кем, у кого изъято. Состояние на момент изъятия.

Потом расстегнул обе пряжки и описал содержимое, не вынимая, по одной позиции.

Картонная папка с тесемками, в ней листы. Конверт из плотной бумаги, запечатанный, с надписью от руки.

Три свертка в промасленной бумаге, перевязанные шпагатом, на каждом сургучная печать и бумажная бирка с номером и датой, и дата на всех трех написано август семьдесят второго. Фотографии, двенадцать штук, черно-белые, с линейкой в кадре. Тетрадь.

Каждую позицию я записал с номером и подписал внизу Митчелл, ФБР.

Локхарт подошел, прочитал через плечо и поставил свою подпись рядом.

— Еще надо понятых, — заметил он.

Я позвал Войцеховского и Делани. Они расписались неловко, печатными буквами, так делают люди, которые редко подписывают бумаги.

Затем Локхарт достал из кармана моток изоленты, тот самый, которым связывал руки на сорок первом этаже. Мы обмотали портфель крест-накрест, поверх пряжек, и я расписался поперек ленты в четырех местах шариковой ручкой.

— Пломба нужна настоящая, — сказал Локхарт. — Свинцовая.

— Внизу поставим.

— Хорошо, — согласился он. — А наверх вам больше его не отдавать. Никому. Ни Каллахану, ни городской полиции, ни прокурору округа. Вы его сдадите под расписку в лабораторию Бюро, на бланке.

— Я обещал ему независимую экспертизу.

— Федеральная и есть независимая, — возразил Локхарт. — От подрядчика, штата и поставщика. Вот это все и напишете в рапорте.

Сапера звали Милош Градек, он приехал с группой Каллахана и поднялся на сорок первый в начале четвертого часа.

Невысокий, лет сорока, в брезентовой куртке полиции Чикаго, с полотняной сумкой через плечо. Он вошел в машинный зал, посветил на ближнюю обойму и первым делом сказал:

— Руками не трогать ничего. И не курить.

— Это термит, — сказал я.

— Я вижу, что термит. — Он положил сумку на пол. — Вы знаете, что с ним нельзя делать?

— Тушить водой.

— Верно, — Градек с интересом глянул на меня. — Он несет кислород в себе, в окиси железа. Ему воздух не нужен. Плесните на горящий термит воду и она разложится, вы получите водород тем более в закрытом помещении. Углекислотой потушить тоже не выйдет, горящий алюминий отнимет кислород и у нее.

— Значит, его не гасят.

— Нет, ему дают догореть. — Градек уже шел вдоль ферм, светя фонарем. — Поэтому с ним работают не с огнем, а проводом.

Он работал час, действуя по порядку. Сначала обошел все четырнадцать обойм не трогая их. Пересчитал и записал в тетрадь номера по месту, ферма, пояс, узел.

— Так, — сказал он, вернувшись к нам. — Четырнадцать штук. Поставлены по-разному.

— В каком смысле?

— Вот эти четыре. — Он показал фонарем. — Струбцины затянуты аккуратно, обойма лежит на полке уголка сверху, расплав пошел бы вниз, по болтовому пакету. Провода подвязаны через каждые два фута, петли запаса ровные. Человек, который это делал, работал спокойно, он явно профи своего дела.

— А остальные?

— Их ставили второпях и явно другие люди. — Градек присел у одной. — Смотрите. Струбцина затянута на один оборот, обойма лежит косо. Провод не подвязан, валяется на полу. И стоит она не на узле.

— А где?

— В пролете, на нижнем поясе, посередине между узлами. — Он выпрямился. — В узле ты пережигаешь соединение. В середине пояса ты перерезаешь сам пояс. Это разные вещи.

Локхарт посмотрел на меня.

— Четыре чтобы показать нам слабость системы, — сказал я. — А эти десять чтобы свалить башню.

— Я не знаю, кто чего хотел, — заметил Градек. — Вижк, что эти десять штук из четырнадцати переставил человек, который торопился и не слишком понимал, что делает.

Затем он пошел по проводам. Жгут от всех четырнадцати проводов собирался в магистраль, а магистраль уходила в кабельный лоток под перекрытием и дальше наверх.

— Две ветви, — Градек кивнул на провода. — Вот основная. А вот вторая, тонкая, параллельная, с подключением в трех местах. Это контроль целостности линии. Если линию разорвать, у них на пульте пропадет сигнал и загорится лампа.

— То есть перекусить провода нельзя.

— Почему же можно. Только вы им этим скажете «здравствуйте, я у вас дома». — Градек достал из сумки моток медного провода, нож и коробку с клеммами. — Поэтому мы ее не рвем, а сажаем ее на закоротку.

Он объяснял на ходу, не переставая работать.

Электрозапал срабатывает от тока. Если соединить оба проводника магистрали между собой накоротко, до того места, где сидят запалы, ток пойдет по перемычке, как по короткой дороге. Тогда в запалы не попадет ничего, сопротивление перемычки меньше в сотни раз.

При этом линия остается целой. Для их контроля цепь вроде как не меняется.

Градек зачистил изоляцию на обеих жилах, не перекусывая их и оголив по полдюйма. Скрутил перемычку из медного провода, накинул и затянул клеммами.

Проверил пробником, маленькой лампочкой с батарейкой на двух проводах. Потом обмотал изолентой и подписал на ленте карандашом: «1».

Потом нашел вторую ветвь и проделал то же самое.

— Теперь можно чистить, — довольно сказал он.

Запалы он снимал голыми руками, по одному, предварительно разведя провода и замкнув их концы между собой. Вынимал лепешку запальной смеси из гнезда, клал в отдельный жестяной ящик с песком и закрывал крышку.

Четырнадцать запалов легли в ящик за сорок минут. Сами шашки выносили потом, уже по четверо рабочих, в стальных ящиках с ручками, по две шашки в ящик, в песке.

— Они не взорвутся, — сказал Градек, увидев мое лицо. — Термит вообще не взрывается. Он горит. Но горит так, что сквозь ящик уйдет в пол, а потом в пол следующего уровня, и еще ниже. Поэтому несем в стали и с песком, курить никому не даем.

Ящики понесли вниз пешком, по той же лестнице, по которой пятнадцать минут назад ушли монтажники.

Лестницу уже всюду залила вода. Она шла сверху, с открытых этажей, по ступеням, тонкой пленкой. Собиралась на каждой площадке и падала дальше.

Нести по такой лестнице восемьдесят фунтов стали вдвоем работа не для пожилых работяг, мы делали это с остановками на каждом десятом этаже.

Беглецов Каллахан взял на двадцать втором этаже без единого выстрела.

Подробности мы узнали уже внизу, но сложилось все просто.

Трое побежали по северо-западной лестнице, двигались быстро, пока пересекали закрытые этажи. На тридцать шестом уровне лестница выходит на открытый участок, марш там идет снаружи ядра, вдоль наружного контура, перила заменены проволокой.