Криминалист 14 (СИ), стр. 23

— Тогда до завтра. — Она открыла блокнот на той же странице. — Возьми у них кофе. У них хороший, Чен варит в колбе.

Я поехал на Пенсильвания-авеню в час ночи, за машиной лаборатории.

Город пустой. На Коннектикут-авеню светофоры переключались для одной нашей машины. У Лафайет-сквер поливальная машина мыла асфальт, вода блестела под фонарями. В Белом доме за оградой горели окна на втором этаже, и у ворот стояли две патрульные машины вместо одной.

Лаборатория Бюро занимала часть седьмого этажа, окна выходили во двор. В час ночи там горел свет в двух комнатах, у баллистиков и у Чена.

Ящик внесли вчетвером и поставили на широкий стол, обитый цинком. Чен снял пальто, надел халат, вымыл руки и не торопясь разложил инструмент: отвертки в ряд по размеру, пассатижи, зеркало на ручке, линейку, лупу, «Никон» на штативе над столом.

Сначала он снял камеру в ящике. Потом камеру на столе. Потом смятую бленду, с двух сторон, с линейкой.

— Вес? — спросил он.

Патрульные весы показали сто девяносто четыре фунта.

— Каталог Си-би-эс показывает сто семьдесят восемь, — сказал я. Аддисон дал мне листок с характеристиками еще в фойе, сам того не поняв. — С этим объективом сто семьдесят восемь.

— Шестнадцать фунтов лишних, — сказал Чен и записал.

Бленду он снял первой. Под ней, в пазу, где положено сидеть светофильтру, стоял торец стальной трубки. Ствол.

Дальше пошли винты кожуха. Их было тридцать два, все крестовые, Чен вывинчивал их по одному и складывал в стеклянную чашку. На восьмом он остановился и показал мне головку под лупой.

— Смотрите на шлиц.

Шлиц блестел. Края крестовины ободраны до чистого металла, без краски и без пыли.

— Их выкручивали и заворачивали недавно, — сказал Чен. — На заводе их затягивают один раз и больше не трогают. Здесь трогали все тридцать два. Той же отверткой, номер два, с изношенным жалом.

Кожух он снял, как снимают крышку с коробки.

Внутри камеры не было камеры.

От нее остались только глаза и уши: объектив, за объективом призма, три передающие трубки в своих катушках, плата с разъемом, кабель к разъему. Все это сдвинуто влево и вниз, к стенке, и закреплено на самодельной планке из алюминиевого уголка.

Картинка шла, эфир работал, видоискатель показывал трибуну. Снаружи и на экране обычная камера.

Освободившуюся правую половину занимало другое.

Стальная трубка длиной четырнадцать дюймов, диаметром внутри тридцать восемь сотых, закреплена в двух хомутах, точно вдоль оси объектива, чуть ниже. Казенная часть трубки ввинчена в тяжелый латунный корпус с клапаном. От клапана вниз и назад шел шланг высокого давления в стальной оплетке. Шланг уходил к баллону.

Он лежал в подбрюшье камеры, там, где у нее раньше стояли блоки питания. Алюминиевый, короткий, толстый, шестнадцать дюймов длиной. Такие носят на спине аквалангисты.

На месте противовеса, на задней стороне корпуса, стоял свинцовый брусок на болтах.

— Вот вам и шестнадцать фунтов, — сказал Чен. — И вот вам, почему ее три минуты балансировали.

Спуск оказался простым, под корпусом, там, где держат кронштейн, стоял рычаг. Нажать снизу большим пальцем. Со стороны человек поддерживает камеру.

Чен снимал каждый узел, прежде чем к нему прикоснуться. Сорок два кадра.

Баллон он вынул последним, в перчатках, и положил на стол отдельно, на резиновый коврик. Манометр на редукторе показывал две тысячи двести.

— Заряжали на три тысячи, — сказал Чен. — Выстрел взял восемьсот. — Он посмотрел на клапан. — На второй хватило бы.

Он повернул баллон горловиной к свету и взял лупу.

На горловине по алюминию шли выбитые клейма, в две строки, мелкие, глубокие.

— Спецификация три-эй-эль, — читал Чен. — Рабочее давление три тысячи фунтов на квадратный дюйм. Серийный номер. Завод-изготовитель. И вот это.

Он подвинул лупу ко мне.

Отдельной строкой, ниже всего остального, стояло: «4 — 72» и рядом маленький знак, две буквы в кружке.

— Гидравлическое испытание, — сказал Чен. — Апрель семьдесят второго. Такие баллоны по закону проверяют раз в пять лет. Баллон набивают водой, поднимают давление в пять третьих от рабочего и смотрят, насколько он раздулся и вернулся ли обратно. Кто испытывал, тот и выбивает дату. А рядом ставит свое клеймо.

— Клеймо личное?

— Нет, мастерской. Регистрируется в министерстве транспорта. — Чен выпрямился. — Их немного. На все Восточное побережье, может, сотня. Кто-то в апреле семьдесят второго держал этот баллон в руках, ставил на нем свои буквы и записывал номер в журнал. У них обязаны быть журналы.

Я записал буквы в блокнот.

Пулю он извлек к четырем утра.

Брусок дуба лег под микроскоп. Чен срезал дерево тонкими слоями, вдоль канала, стамеской и скальпелем, подолгу, останавливаясь и меряя. Пуля сидела в пяти дюймах с четвертью, в стенке тумбы, вышла сама, когда дерево вокруг нее сняли.

Он положил ее на белую бумагу. Свинцовый цилиндр с плоским носом, в торце небольшая вмятина.

Никакой рубашки, никакой меди. Тусклый, серый, с царапинами от древесных волокон на боках.

Весы показали сто сорок один гран. Микрометр триста семьдесят четыре тысячных дюйма.

Чен положил ее под сравнительный микроскоп и долго крутил рукоятки.

— Полей нет, — сказал он наконец. — Нарезов нет. Ни одного следа. Ствол гладкий.

Он отодвинулся от окуляров и снял очки.

— Понимаете, что это значит? Пулю нельзя отождествить с оружием. Совсем. Ни в этом деле, ни в каком. Наша картотека, все шестьдесят тысяч карточек внизу, вся баллистика Бюро по ней ничего не скажешь. С точки зрения экспертизы этой пули как бы не существует.

— Кроме случая, когда у нас есть ствол.

— Кроме этого случая. — Чен кивнул на стол, где в разобранном корпусе лежала трубка в двух хомутах. — А ствол у нас есть. Я загоню в него мягкий свинец и сниму слепок канала. Если диаметр и следы механической обработки совпадут с царапинами на боках, суду хватит.

Он посчитал что-то на обороте журнала, карандашом.

— По глубине хода в дубе и по весу выходит футов шестьсот в секунду на дуле. Может, семьсот. Это мало для винтовки и много для всего остального. — Он поднял глаза. — В груди человека с сорока одного фута такая штука пройдет насквозь.

За окном начинало сереть. Во дворе заводили машину.

Я сложил блокнот. Записей набралось на шесть страниц, вес, номера, дата испытания, буквы в кружке, сто сорок один гран, триста семьдесят четыре тысячных, шестьсот футов в секунду.

— Спать поедете? — спросил Чен.

— В восемь у Данбара разбор.

— Тогда кофе. — Он пошел к плитке, где стояла стеклянная колба. — Только свежий сварю. Этот остался с десяти вечера.

Разбор происшествия начался в восемь ноль-ноль в той же комнате шестьсот двенадцать на Джи-стрит. Людей было вдвое меньше вчерашнего, и половина не спала.

Кофейник на подоконнике стоял пустой. Кто-то принес из кафетерия картонные стаканы, их пустили по столу.

— Человек с крыши, — сказал Данбар. — Рэндалл ночевал в больнице. Гарри тебе слово.

Рэндалл встал. Очки на шнурке, папка и помятый воротник.

— Больница Университета Джорджа Вашингтона, третий этаж, отдельная палата, два наших человека у двери. Пуля прошла правое бедро навылет, кость не задета, крупные сосуды целы. Хаскинс работал по нижней трети корпуса. — Он перевернул страницу. — В восемь вечера сделали операцию, в одиннадцать он проснулся. Говорить начал в половине первого, без вопросов. К пяти утра дал письменные показания на девять страниц, подписал каждую. Присутствовали я и агент Оливер из вашингтонского отделения Бюро.

— Фамилия?

— Кермит Э. Лейси, сорок один год. Флашинг, штат Нью-Йорк. Двенадцать лет в армии, уволен в шестьдесят девятом, старший сержант. Корея в конце, Вьетнам два срока. Инструктор по стрельбе в Форт-Беннинге с шестьдесят шестого по шестьдесят девятый. — Рэндалл поднял глаза. — Квалификация «эксперт». Он умеет стрелять.