Криминалист 14 (СИ), стр. 22

— Почему?

— Потому что нарезы бывают у всех. А их отсутствие почти ни у кого.

Траекторию мы восстанавливали втроем: Чен, я и патрульный с рулеткой.

Чен вставил в канал стальной пруток, длинный, в четверть дюйма толщиной, с делениями. Пруток лег в канал плотно и торчал из трибуны на три фута, указывая в зал.

На конце прутка Чен закрепил суровую нитку и стал разматывать катушку. Я взял конец нитки и пошел вдоль прутка, держа ее на весу, натягивая. Патрульный шел рядом и вел рулетку по полу.

Нитка пошла со сцены вниз, над головами. Над первым рядом столов, над вторым, над третьим.

Гости у дальней стены смотрели на это молча. Кто-то встал, чтобы лучше видеть.

На двадцатом футе нитка прошла над бокалом на столе, Чен попросил убрать бокал.

На платформу я поднялся по лесенке, держа нитку. Она легла ровно над краем фанеры и пришла к камере.

К бленде.

Точнее, к тому месту, где бленда крепится к корпусу, чуть ниже оси объектива. Там, в смятом металле, темнела щель шириной в полдюйма, а за щелью, внутри корпуса, тускло блестел торец стальной трубки.

Чен натянул нитку и посмотрел вдоль нее, прищурив глаз, как смотрят вдоль столярного правила.

— Ровно, — сказал он.

Патрульный прочитал рулетку.

— Сорок один фут и один дюйм. От трибуны до бленды.

Чен записал. Потом записал угол и высоту: центр отверстия в трибуне сорок четыре дюйма от пола сцены, сцена три фута, итого семьдесят девять дюймов от пола зала. Срез трубки в камере восемьдесят один дюйм от пола зала.

— Два дюйма падения на сорок один фут, — сказал он. — Почти горизонтально.

Он сфотографировал нитку с четырех точек от трибуны в зал, из зала на трибуну, сбоку от правой стены, сбоку от левой. На каждом снимке в кадр попадала линейка.

Пока он снимал, я стоял на платформе и смотрел вдоль нитки на трибуну.

Прямая линия шла от щели в бленде, над двадцатью четырьмя столами, над разбитыми бокалами и брошенными салфетками, упиралась в шестидюймовую дыру в дубовой полке, на высоте груди человека среднего роста.

— Митчелл, — сказал Чен снизу. — Отойдите на полшага. Вы в кадре.

Я послушно отошел.

Журналисты появились у подъезда в двадцать один пятнадцать.

Первыми приехали с радио. У Эй-би-си и у Дабл-ю-ти-оу-пи машины стояли наготове весь вечер, на случай, если президент скажет что-нибудь о пленках.

Потом прибыл фургон Эн-би-си. За ним двое из «Стар-Ньюс» на такси. К десяти на тротуаре против козырька стояло человек тридцать, а полиция отгородила их деревянными барьерами, теми самыми, что возят на демонстрации.

Кричали снизу вверх, в закрытые двери.

Аддисон, продюсер Си-би-эс, прорвался к Данбару в фойе и потребовал выпустить бригаду. Его бригада, сказал он, сидит внутри уже полтора часа, передвижная студия на Десейлс стоит с поднятой мачтой, а эфир на Восточном побережье сорван.

— Ваша бригада свидетели, — сказал Данбар.

— Моя бригада четыре человека. Где четвертый?

— У нас.

— По какому поводу?

— Узнаете утром.

Аддисон открыл рот, посмотрел на Данбара и рот закрыл. Он достаточно работал в Вашингтоне, чтобы понимать, когда спорить бесполезно.

Заявление вышло в двадцать два сорок. Читал его помощник пресс-секретаря, стоя на ступеньках под козырьком, без микрофона.

Во время приема в бальном зале упал осветительный прибор телевизионной бригады. Никто не пострадал.

Президент завершил вечер досрочно и вернулся в Белый дом. Выступление будет распространено в письменном виде. Вопросов нет.

Вопросов задали сразу двадцать штук. Он ответил на два.

Про выстрел с крыши на Десейлс-стрит не сказали ничего. Полиция к этому времени уже оцепила квартал, а раненого увезли в больницу Университета Джорджа Вашингтона в двадцать один ноль пять, через двор, без сирены.

В сводке происшествий округа за эту ночь записали падение с высоты, мужчина, белый, сорок один год. Такие записи никто не читает.

Гостей выпускали с двадцати трех до половины первого, по спискам, через одну дверь. Лейтенант со своими восемью патрульными успел записать всех: фамилия, адрес, номер стола, что видел.

Сенатор из Небраски объяснял патрульному, что не видел ничего, потому что как раз наклонился за салфеткой. Рассказывал это трижды, каждый раз длиннее.

Посол Японии, уходя, остановился возле меня и сказал:

— Хороший ужин. Плохой свет.

И пошел к машине.

В двадцать три сорок с платформы сняли камеру.

Снимали вчетвером. Сначала Чен сфотографировал ее на штативе с четырех сторон. Потом мы отвинтили голову штатива вместе с камерой, целиком, не разъединяя, и опустили на фанеру.

Двести фунтов пошли тяжело, у патрульного соскользнула рука. Чен сказал такое, чего я от него за полтора года не слышал.

Кофр под платформу не подошел, камера в нем уже не помещалась из-за смятой бленды. Электрик отеля принес деревянный ящик из-под посуды, Чен обложил камеру пенопластом из собственного кофра и одеялом из машины лаборатории.

Ящик заклеили и расписались над ним. Я расписался вторым, как днем на кофрах.

Заодно проверили и сами кофры. Все девять стояли на месте под платформой.

Серая лента на стыках цела, моя подпись поперек каждой полоски не тронута. Внутри то, что лежало днем, объектив, стойки, запасная головка в сером ложементе.

Чен посмотрел на нетронутую ленту, потом на камеру в ящике.

— Красиво, — сказал он. — Вы весь вечер охраняли пустые коробки.

— Я весь вечер доказывал, что их не открывали.

— И доказали.

Гловера увезли в двадцать три ноль-ноль. Меррика в двадцать три десять, отдельной машиной.

Винчелла допрашивали в комнате за сценой, на том самом диване, где два часа назад ждал президент. К полуночи он рассказал все, что знал, а знал он немного.

Меррик сказал, что фургон просит проверить кабель у окна, Винчелл пошел, кабель оказался в порядке, дальше вспышка.

Николь я нашел в фойе в начале первого.

Фойе к этому часу опустело. Ковровая дорожка сбита, на полу валялся чей-то белый шарф, на столике зеленого сукна остались списки и неиспользованные пригласительные. Уборщица катила пылесос, увидела агентов и повернула обратно.

Глава 11

Хлопок у окна

Николь стояла у колонны и писала рапорт, положив блокнот на мраморный выступ. Пиджак застегнут, револьвер убран. Тушь под правым глазом чуть смазалась, больше ничего в ней не изменилось.

— Двадцать первый, — сказал я.

— Девятнадцатый.

Она дописала строчку и поставила точку.

— Его увезли в двадцать сорок четыре, — сказала она. — Двадцать шесть ступеней вниз, вторая машина у пандуса. Он на ступеньках сказал, что читал этот текст четыре раза и теперь никто его не услышит.

— Ты стояла в двери. Пока они не прошли.

— Так положено, — сказала Николь.

Мы помолчали. В зале за стеной кто-то уронил поднос, звон пошел под высокий потолок.

— Я видел твою фамилию в списке позиций, — сказал я. — Утром, на брифе. Вторая дверь от трибуны.

— Я знаю. Я видела, как ты ее читал.

— Я не пошел к Данбару.

— Я знаю. — Она закрыла блокнот, заложив карандаш между страниц. — Рэндалл сказал, что ты сообщил про звук за минуту до выхода. Что ты посчитал полсекунды.

— Посчитал вчера вечером. На крыше. Просто так, от скуки.

— Вот как, — сказала она.

Она подняла руку и стряхнула у меня с плеча что-то мелкое, белое. Осколок кварцевого стекла от лопнувшей лампы. Стряхнула и подержала ладонь на плече на секунду дольше, чем нужно, чтобы стряхнуть.

— Утром я была неправа в одном, — сказала она. — Ты не пытался меня отстранить. Ты испугался. Это разные вещи, и я это знала еще когда говорила.

— Ты была права во всем остальном.

— Можно быть.

— Поехпли домой?

— Нет. У нас разбор до трех, потом рапорта. — Она посмотрела на часы. — А ты в лабораторию.

— В лабораторию.