Абиссинец 1890. Том 8 (СИ), стр. 16

Я прочел молитву об упокоении раба Божия Димитрия. Крышку прибили и спустили домовину на ремнях. Мерзлые комья земли застучал о доски.

На сколоченном Фомичом кресте ножом я вырезал имя и фамилию. Вместе с Семеном установили его и утрамбовали у основания. Состояние у всех после этой потери было хуже не куда.

Все уже потянулись в сторону гасяна, а я с Семеном ненадолго задержался, и друг заговорил:

— Вот и выбрались, Дмитрий Егорович, а поговорить с тобой толком и не успели. Ты прости уж меня, коли что не так. Я же жизнью тебе обязан. И день-то какой ты выбрал, чтобы уйти от нас, вербное воскресение. Земля тебе пухом, Дмитрий Егорович.

Семен перекрестился, надел папаху, и мы отправились в гасян.

Зайдя к Пассе, я рассказал ему все о прииске, о том, что там творилось, и как собирались опять гнать толпу на нашу сторону. Дед слушал возле очага.

— Люди с того берега задумали землю двигать.

Я поднял голову.

— Как это?

— Сперва охотника с речки сгонят за долги. Потом людей через Уссури погонят. Духи мне берег показывают. Дома стоят, а земля под ними серая. Много крови на нее льют. Каждый своей называет, а жить на ней никому нельзя.

Я запомнил его слова, надо над ними подумать хорошенько. У порога Пасса вложил мне в ладонь деревянную птичку на шнурке и тряпицу.

— Илька про дитя сказал. Саше отдай, для нее оберег и малому. Сам вырезал из ветви священной ивы.

Я завернул подарок, убрал в карман и поблагодарил старика.

Кедра и Кремня попросил взять нарты и с Киле вывезти пулемет, треногу и остальное.

Выход из гасяна наметили на утро. Мы с Семеном и Илькой отмылись, вычистили оружие, просушили одежду. Силантий остался с группой Шлыкова в гасяне, Кривой тоже: ему еще предстояло отлеживаться. Договорились, что Илька вернется с распоряжениями дядьки. Силантий попросился устроиться в Лончаково, но сначала надо было поговорить о нем с Завьяловым. Пока же он оставался ждать Ильку.

Утром, перед выходом в Козловскую, я спросил Киле:

— А Анда где?

— Вторую седмицу не приходит. На промысловой тропе видели в последний раз. В тайге он, Андрей, в тайге!

Около года зверю, а все меньше держится возле людей. Я поглядел на тропу, с которой прежде появлялся Анда, поправил ранец и двинул за Семеном с Илькой.

Путь прошел спокойно и уже скоро у козловского поста нас остановил часовой, потребовав документы.

Он прочел, сверил имена, задержал взгляд на Семеновой скуле.

— Откуда такие красивые?

— Из гасяна.

— На дороге чужие попадались?

— От гасяна никого не встретили.

Записал нас в журнал и пропустил.

Возле правления на лавке под стеной ждали перебежавшие работники. Один держал перевязанную руку на коленях, другой дремал, пока писарь не выкликнул его фамилию. У коновязи сменялись вернувшиеся с разъезда казаки. Две женщины пронесли к лазарету узлы с бельём.

— На прииске бунт, — говорил кто-то у ворот. — Охрану там перебили, золото растащили.

— Хунхузы это. Работников резали, вот те и бежали.

— Да какое! Я пальбу слышал. Там войска сошлись, видать, так стреляли, так стреляли…

Мы прошли мимо.

В сенях Агафоновых Оксана Петровна отставила корзину с бельем.

— Ну наконец-то! Александра уж вся извелась. Проходите.

У образов стояла верба. Хозяйка перехватила мой взгляд.

— В воскресенье со службы едва вернулись, как к нам за одеждой старой да за едой пришли. Людей с того берега привезли, многих и переодеть не во что, и накормить надобно. Саша тоже помогала, пока я ее отдыхать не отправила.

Жена обняла меня в дверях комнаты, стиснув мои плечи. Потом втянула внутрь и закрыла дверь.

— Ты знаешь, Андрей, что я только не передумала… В воскресенье раненых привезли с того берега. Все о стрельбе говорят. Утром спрашиваю, вечером спрашиваю, никто ничего о тебе не знает. Я после Стулова от каждого стука вздрагиваю, а от тебя ни весточки.

— Виноват, Саша.

— Где ты был?

— Документы передали. На обратном пути в гасян зашли, Пассу навестить. Там задержались.

Я достал сверток.

— Дед тебе передавал.

Саша развернула тряпицу, взяла птичку за шнурок.

— Для тебя и ребенка, — добавил я.

Она положила подарок на стол, рядом с гребнем, и села на кровать.

— Ты сейчас опять уйдешь?

— Заскочу к Балохину справиться по дороге, а то ведь не знаю, как тебя сейчас везти. Что можно, а что нельзя. А потом в правлении отмечусь, тогда и домой поедем.

— Попроси Ильку лошадь приготовить. Я вещи соберу.

Я сел возле нее, взял за руку.

— Больше меня так не оставляй, — сказала Саша.

Я кивнул и поцеловал жену.

А в горнице Игнат Олегович уже разглядывал лицо Семена.

— Это ж где тебя так отделали?

— На спуске поскользнулся. Лед под снегом, а я с поклажей. Мордой и приложился.

Агафонов покачал головой и подвинул Семену кружку.

Илька отправился в конюшню готовить лошадей к выезду, а мы с Семеном пошли в лазарет.

В сенях та самая Тася с китайского берега поправляла платок на плечах. Писарь из правления спрашивал, давно ли она попала на ту сторону. Девушка подняла голову и замерла, увидев Семена.

— Вы все-таки выбрались…

— Вы, должно быть, обознались, девушка, — улыбнулся Семен и подмигнул ей.

Тася уже открыла рот, но, видать, все поняла.

— Да, действительно обозналась, извините.

Писарь, не отрываясь от журнала, продолжил задавать вопросы, а нас провели к Балохину.

Доктор разрешил везти Сашу домой, велел не гнать и беречь на ухабах. Сказал, что ничего страшного, но Саше нужно побольше отдыхать, а после Красной горки опять показаться. Я поблагодарил Алексея Викторовича. От него мы направились в окружное правление: надо было отметить возвращение и узнать, нет ли попутного послания в Лончаково.

В приемной на лавке сидел Вьюн.

Живой. Я прошел к писарю, не поворачивая головы. Из соседней комнаты позвали:

— Который сани пригнал, заходи!

Вьюн поднялся и скрылся за дверью. Шлыков обещал вытащить парня, теперь об этом придется позаботиться дядьке.

Эпову доложил, что жена выписана и сегодня мы возвращаемся. Петр Петрович передал запечатанный пакет.

— Завьялову лично. Пусть ознакомит старших на постах.

Я убрал пакет за пазуху.

— Еще передай вашим: наши казаки на Пасху вас по-соседски ждут. Хотят снова на кулачках сойтись. Помнят, как раньше, бывало.

— Передам, Петр Петрович.

— Свободных от службы, разумеется. Если у берега опять чего начнется, не до кулачек будет.

Когда вышли, Семен придержал меня у крыльца.

— Андрюха, к лазарету еще раз зайдем.

Тася вышла во двор с небольшим мешком, в котором, видать, была ее поклажа. Мы подошли к ней.

— Тася, я тебя узнал, а сказать о том нельзя было. Да и вообще не нужно, чтобы кто-то знал, что мы там встречались. Уговор?

— Уговор. Меня он после расспрашивали о тебе, — ответила она. — Сказала, что обозналась.

— Все верно сказала.

Он взял у нее мешок.

— Ты сама как? Ноги не поморозила? Есть где жить?

— Ноги целы. Здесь пока оставили. Помогаю, за это кормят и ночлег дают. А потом… еще не знаю.

Тася посмотрела на него внимательнее.

— Ты меня повидать пришел или чтобы я молчала?

— Повидать.

Семен глянул на меня. Я все понял и отошел к калитке. Дальше они говорили тише, слов я не разбирал. Семен было попрощался, но девушка задержала его за рукав, хохотнула и развернула в мою сторону.

Семен вернулся ко мне, глядя под ноги, не скрывая улыбки.

— На Пасху договорились увидеться, — сказал Рыжий и улыбнулся. — Ждать будет.

В станичной конюшне я доплатил за корм. Илька уже запряг лошадь в нашу кошеву, вывел Беркута. Семен устроился на облучке, а я проверил подпругу и сел в седло.

У Агафоновых забрали Сашу и всю поклажу. Оксана Петровна помогла укутать жене ноги, Игнат Олегович подал мне суму. Я поблагодарил их и спросил, чем буду обязан. Агафонов только отмахнулся.