"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 412
Вчера удивила Марфу Ефимовну, потребовала к столу редьку с квасом, а есть не смогла – от одного запаха дурно стало. Сегодня на отварной рыбке сижу, на постной ушице и сдобных сухариках. Ржаные что-то не идут...
* * *
Самарский с утра учудил. Влетел в гостиную с огромным букетом роз, бухнулся мне в ноги, давай ручки страстно лобзать и признаваться в любви. Ох, ты Господи! Я уже хотела народ звать на помощь, опасалась за его душевное состояние. А ларчик просто открывался. Хитрый товарищ прослышал о моем интересном и весьма щекотливом положении, решил всех зайцев разом поймать.
— Дражайшая Алена Дмитриевна! Готов принять вину на себя. Располагайте мной, богиня!
— Про какую вину вы талдычите, Алексей Павлович... фавн мой дрожащий.
— Перекатова вызову на дуэль!
— А он тут никаким боком не причастен, - важно говорю я.
Самарский наморщил лоб и после краткого замешательства выдал идею, что готов тотчас на мне жениться, чтобы будущий младенец имел законного отца, хоть и не родного по крови.
— Исключительно из дружеских побуждений. Согласен на небольшое содержание, какое сами решите назначить по своей доброте. Ни в чем не буду вас стеснять, на общую спальню не рассчитываю, однако при Вашем снисхождении и моем обаянии...
— Благодарю Вас, Алексей Петрович, справлюсь сама.
Признаться, я растрогалась такой почти бескорыстной заботе, но вынуждена была отказать пылкому кавалеру.
— Кстати, а как поживает богатая бабулечка на соседней улочке? Еще навещаете ради пасьянсов и напудреных елизаветинских париков?
— Скорее насквозь пропыленных и усыпанных персидским порошком. От клопов-с.
Самарский надулся, обиделся, упрекнул, что не понимаю его благородный порыв и тонкую натуру. Я пожалела и простила, а у самой в душе заскребся игривый котенок. Нравы здесь строгие, воспитывать малыша одинокой маме непросто даже при больших капиталах.
Проводила Самарского, отменила салон по причине легкой хандры, а вечером дедушка взялся за чемоданы. Хочу, говорит, побывать у Шурочки на могилке, проститься и прощения попросить. У меня снова сомнения, то ли с ним перебраться обратно в двадцать первый век, то ли одного отпустить. В итоге путешествовать не рискнула, только написала маме письмо, что жива-здорова и собрала сумочку дорогих гостинцев.
— Деда, мы же дом в Ожогино продали, как ты объяснишь свое появление на чужом участке? Примут за вора, вызовут полицию.
— Уж я выкручусь, не впервой. Составь списочек, что тебе оттуда привезти?
Вот так запросто, будто в соседнее село собирается. Покачала я головой, достала из шкафчика карандаш и бумагу.
Для отвода глаз дедушка пару дней прожил в секретной комнате Ляпуновой, будто бы хворал, а потом благополучно исчез. Зато ко мне зачастила незабвенная Акулина Гавриловна. От ушлой свахи ничего не скроешь, и я не слишком долго ломалась.
Прямо сказала, что отец моего ребенка - Илья Зарубин, но претендовать на его фамилию не стану, а как окрепнет осенью дорога, уеду с дедом в Сибирь на свои золотые прииски. В родовое гнездо вернусь.
То-то охов было…
— Неужто и не скажешь Зарубину?
— В ссоре мы! Напраслину на меня возвел и бранил прилюдно, - с показным равнодушием отвечала я. - Бегать за ним не буду. А захочет повидаться, меня не сложно в Москве найти - милости просим к нашему шалашу и горячему самовару. Я даже конфет ромовых припасла для особых гостей. Только попросила Марфу Ефимовну спрятать покрепче. А то сама перетаскаю по одной.
Глава 37. Новый гость и кулинарные споры
В начале августа расквасилась погода, небо в тучах, на сутки дожди, недаром у Архипа кости болели.
— Истинный сеногной!
И вот одним таким мокрым вечером мы с Данькой в шарады играли, надо было написать слово и жестами его значение изобразить. Вдруг Антонио объявляет, что у ворот стоит человек, ищет какую-то пожилую сеньору. Никифор Демьяныч рассердился, аж седая борода затряслась:
— А кто тебя просил в разговоры с чужими вступать? Разве это твоя работа? Не знаешь здешних порядков, сиди на кухне, корицу толки.
Надо признать, что любимое место Антонио в моем доме – кухня. Там они здорово сошлись с Марфой Ефимовной, думаю, тут еще причина в пригожей работнице Авдотье Спириной. Видела в окно, как Антонио перед ней выписывал кренделя, нравятся ему русские женщины крупных форм.
Но человек, пришедший к нам в дождливый вечер, меня заинтересовал.
— Может, он прежнюю владелицу ищет, вы бы с ним объяснились, Никифор Демьяныч.
— Будет исполнено!
Накинул плащ, ушел к воротам и скоро вернулся с докладом.
Оказалось, что старенький иностранец-музыкант на корявом русском спрашивает о здоровье Анны Карловны Бек.
— Назвался Людвигом Федоровичем. И очень расстроился, узнав, что барыня наша преставилась по зиме. Видать, хотел свои услуги предложить. Да еще неизвестно, что за мастер, может, воровским делом промышляет.
— Вы готовы каждого подозревать… Куда же он теперь пойдет? – спросила я.
— А не наша забота, - сурово ответил Никифор Демьяныч. – В Москве немцев собрано немало, пусть ищет других покровителей.
Я задумалась. Представила, как старый человек ковыляет от дома к дому и везде получает отказ. А вдруг он приезжий и ему ночевать негде? И ужина горячего сегодня не имел, а у нас куриные тефтельки с подливкой остались.
— Никифор Демьяныч… вот что… если он еще там стоит - зовите в дом.
— Это для какой же надобности? – насупился грозный камердинер.
— Узнаем, откуда он прибыл и на каких инструментах играет. У нас фортепиано пылится зря.
Рассердилась немного на ворчливого старика, не сдержала упрек.
— Хорошо ли в преклонном возрасте работу искать и в ночлежке устраиваться? Может, у человека несчастье? Надо помогать ближним по мере сил. Дающему и дано будет, согласны?
— Надо с младых ногтей самому устраивать свою судьбу, а на ближних не полагаться, - процедил Никифор Демьяныч, но пошел обратно в сени и на темный двор.
Скоро в гостиной появился среднего роста старичок в синем потертом сюртуке. Говорил по-русски тихонько, с заметным акцентом. Мокрую шляпу держал в руках, под мышкой зонтик, у порожка оставил маленький обшарпанный чемодан.
— Позвольте представиться - Людвиг Теодорович Штраух. Рожден в Саксонском королевстве в семье потомственных музыкантов. Матушка моя играла на арфе, отец на валторне и фортепьяно. С детства я овладел музыкальным искусством, но рано стал сиротой и вынужден был зарабатывать на хлеб своим трудом.
— Да вы садитесь сюда… в кресло, - воскликнула я. – Замерзли, наверно, сейчас чай принесут. А как вы попали в Россию?
— Один господин выписал меня в качестве капельмейстера для своего оркестра в имение под Петербургом. К сожалению, это был человек не честный, он так и не рассчитался со мной после многолетней службы, дальше я преподавал детям его соседей, когда они выросли, перебрался в город… увы!
Он печально усмехнулся.
— Мне говорили, в Российской империи хороших исполнителей осыпают золотом и цветами, наверно, я был не слишком хорош. Скопить достаточно средств для возвращения на родину мне так и не удалось.
При этих словах Антонио, ворошивший угли в камине, издал сочувственный вздох, а Никифор Демьяныч многозначительно откашлялся. Тем временем Даня начал расставлять на столе тарелки, принес масло и булочки. Я заметила, с каким голодным выражением Людвиг Теодорович посмотрел на еду и тотчас деликатно потупился.
— Данечка, проводи гостя к умывальнику, а потом все вместе сядем за чай.
«С тефтельками, ветчиной и десертом!»
Продолжили вечер разговорами о городах и странах. Людвиг Теодорович вынужден был часто переезжать в Европе и России, много повидал, много перенес. Сначала рассказывал смущенно, но ободренный нашим интересом, скоро увлекся, даже поспорил с Антонио насчет католических храмов, точнее, насчет количества и веса их колоколов.