"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 401
«Проголодался, бедняжка! Утрудился на вечерней зоре, аки усердный пчёл».
Стало мне отчего-то смешно и совсем свободно, а Василиса стопочки льняной тряпицей протерла и наполнила вишневой наливкой. Приятный рубиновый цвет и духовитый запах. Я уже без церемоний стащила с блюда второй ломтик сала и с интересом поглядывала на горку котлет, появившихся вдруг во главе стола.
Зарубин опять угадал мои тайные помыслы, самую пышную на вилку наткнул и бережно перенес мне в тарелку.
— Щучьи котлетки, Аленушка, очень их уважаю. Спробуй!
— Моя баба Шура такие любила и часто готовила зимой, а дед морщился – суховаты.
— У Василисы всегда хороши выходят, она знает секрет.
От такой рекламы во мне аппетит с новой силой проснулся, вонзила свою вилку в хрустящий бочок и отломила кусочек. А как раскушала, так зажмурилась, покачивая головой.
— Неземное блаженство! Спасибо, Василиса Андреевна.
Хозяйка засмущалась, кончиком передника начала витирать лицо.
— Так я побольше коровьего масла в щуку кладу и просеянную ржаную мучицу. Да яйца еще… чеснок толченый и мелко резаный лук. Любо вам? Ну и на здоровье. У меня еще пирог на шестке стынет, сейчас принесу.
Василиса скрылась за цветастой занавеской, отделявшей просторную горницу от кухни. Зарубин направился следом, наверно, еще о чем-то распорядиться хотел. И меня дернуло вскочить, дай, думаю, посмотрю, как настоящий пирог с противня снимают.
В дверном проеме задержалась, слышу, Зарубин командует Василисе:
— Ты у меня на двоих нынче постели.
А та у печи ухватом орудует и спрашивает с веселым смешком:
— Никак жениться надумал? Запрягли-таки мово бычка в сани?
— Было бы ярмо, а шея найдется, - прогудел Зарубин.
Задорно, но непонятно. Я передумала выходить, слушаю дальше. Василиса горшками будто нарочно гремит и вдруг заявляет:
— Иной и на корове жениться рад, лишь бы у нее рога были золотые.
— Это не про меня, - вальяжно сказал Зарубин.
И, кажется, обратно в горницу пошел. Едва успела отскочить к зеркалу у окна. Сделала вид, что нюхаю лимонные герани и рассматриваю богатую раму из красноватого дерева.
Мебель в горнице будто из дворянского дома привезена, небось, тоже по дешевке куплена у разорившегося помещика. Есть у Зарубина вкус и большие амбиции. Словно хочет покойному отцу доказать, что и без разбойного промысла можно богатство нажить, если уметь вертеться.
Вот сзади подкрался, руки на плечи положил.
— День долог был. Умаялась, ласточка? Пирога дождемся или сейчас почивать пойдем?
Мягко спросил, по-доброму, по-домашнему. Сразу захотелось к нему прижаться, и чтобы от всего света собой укрыл. От всех напастей защитил, уберег. Он-то может.
— Спасибо за ласку и заботу, Илья Гордеевич! Тетушке вашей передайте поклон. Стол был великолепен. А теперь я сыта и, правда, надо укладываться на покой.
Сделала движение освободиться, но Зарубин не отпускал. Повернул к себе, пытливо заглянул в глаза.
— Может, я тебя чем обидел, так прямо скажи. Я человек простой, тонкого этикету не знаю. И твердо помню, зачем тебя сюда привез. Завтра сходим на монастырский источник – известный, намоленный… После тебя Василиса в баньке попарит с еловыми вениками. Она тайное слово знает и править умеет.
— Какое слово? – я растрогалась, разволновалась, и голова сонная, не сразу поняла, к чему клонит Зарубин.
— Слово от женской хвори, - напомнил он.
— Ах, да… Все это хорошо и я готова лечиться здешними методами. Только, если ничего не получится – не страшно, переживу.
Я вздохнула и покосилась на икону в серебряном убранстве. Огонек в лампадке горел ровно, освещая лик Божьей матери и милого младенца. От букетика полевых цветов ложилась на стену фигурная тень.
— Если останусь бездетной – значит так суждено. Найду себе занятие по душе, людям принесу пользу. В одной лишь Москве сколько беспризорных сирот и стариков. А у меня теперь Данька есть, и Никифор Демьяныч с Архипом тоже нуждаются в помощи, хоть и храбрятся на вид. Может, повезет отыскать деда Егора, вместе придумаем, как жить дальше.
Мне казалось, я все правильно рассуждаю, но Зарубин вдруг строго спросил:
— Что же меня забыла? Меня в твоих планах нет?
Врасплох застали его слова. И Василиса уже за столом колдует, посматривает на нас через плечо с легкой усмешкой.
— Навязываться тебе не буду, - прошептала я. - Никому не буду. Любишь и уважаешь - отвечу тем же. Я нос не задираю, но цену себе знаю и за себя постою. Наскучим друг другу, можем приятелями остаться или как уж получится...
У Зарубина почему-то глаза недовольно вспыхнули, но я уже отвлеклась. Кратко поблагодарила Василису за теплый прием, пожелала всем доброй ночи и, взявши свечку в медном поставке, пошла в свою комнату. Все-таки не шестнадцать лет, иногда и отдыхать надо.
Глава 30. «Ах, зачем эта ночь так была хороша…»
Илья уж догадался, что за собой в спаленку Алена его не позовет. И то ладно! Выспаться на завтра не помешает. Дел-то полно. Из Красногорки завтра придет телега с деревянной посудой: ложки резные, миски, тарелки, солонки, кувшины, ковши, лопатки и ступки. Стоящий товар и по выгодной цене.
Надо отобрать лучшее, отправить в Московскую лавку, остальное приберечь для летней ярмарки в Нижнем. Илья прикрыл глаза, вызывая в памяти гладкую поверхность березовых досок для нарезки, теплы на ощупь, как женское плечо… Нет, не спится в эту ночь одному!
Круто повернулся на бок, обратился в мыслях к самому желанному приобретению в будущем – к Сыромятинскому заводу.
«Кто я был до сих пор? Купец, барыга, перекупщик, а тут стану промышленник. Другой статус, другой почет. Из липкой российской грязи сотворю белоснежное чудо, которое с восхищением поставят на стол в праздничный обед, а после благоговейно спрячут под стекло в дубовый сервант».
Как наяву поплыли перед сомкнутыми веками Ильи огромные кирпичные корпуса, загремела дробилка шпата и кварца, тонко запели станки, запахло подсыхающими на «хорах» чашками. Вот завертелся гончарный круг, сильнее сгорбилась спина мастера, полетела во все стороны фарфоровая пыль…
«Вентиляцию сразу наладить, чтобы народ от чахотки не передох! Но и спуску работягам не давать, чтобы трудились честно. Пьянства и воровства я не потерплю. Управляющий нужен годный, самому не уследить».
Не спится Зарубину, заботы одолевают. Привиделась изможденная болезнью мать, которая еще девчонкой работала в красильном цеху. До самой смерти хранила в избе чашку с отбитой ручкой – подарок мастера, все равно бракованное изделие. А рисунок хорош – щедрая позолота по краю и нежные лиловые лепестки. Всю зиму не вянут.
Уж каких после нарядных сервизов не дарил матери Зарубин, до конца берегла первую, щербатую, с сеточкой тонких трещин. Тайно любила мастера – красив был, шутил ласково, обещал сделать волшебное блюдечко, по которому яблочко наливное будет кататься само и показывать, что делается в далеких краях. Зарубин и сейчас бы от такого чуда не отказался.
Нет, не идет ему легкий сон… Мерещится впотьмах белая женская грудь, слышатся сладкие вздохи. А ведь не зря Аленка разобиделась на него! Небось, хотела на шелковых простынях да на мягкой постели любиться, а он как простую бабу ее на мокрые доски повалил. Не сдержался. Так разве она не простая баба?
Нет-нет, косточки у нее тонкие, ручки мягкие, никакой грубой работы не знали отродясь, и ступает, ровно танцует, а уж если запоет, так каждая жилка в нем готова играть и томиться. Опасная женщина. С такой и пропасть недолго. И как теперь без нее…
«Тоже не спит, поди. Те же думки гадает… И чего порознь маяться?»
Зарубин решительно поднялся с постели, схватил верхнюю перину в охапку и с трудом протиснулся в дверной проем. На ощупь, по памяти добрался до гостевых покоев, потянул на себя прохладное кольцо и сердечно возрадовался.
«Не заперлась. Ждет!»
Выставив перину вперед, Зарубин впотьмах едва не опрокинул стул, чертыхнулся неловко и тут же в раскаянии сотворил коротенькую молитву, жалея, что руки заняты для крестного знамения.