"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 390

На месте большой избы трактира уцелела печь с единственным закопченным чугунком, а рядом пристроилась железная кровать. Ржавые пружины осыпаны прошлогодней хвоей, но в изголовье брошен дерюжный мешок, из которого солома торчит.

— Здесь кто-то еще живет? – удивилась я.

— Медведи захаживают, с волками в карты играют.

Но я заметила меж разбросанных кирпичей остатки свежего костра и яичную скорлупу в золе.

— Вряд ли медведи стали бы яйца чистить!

Зарубин присел на корточки, принюхался к головешкам, потом повел грозными очами вокруг.

— Как же их Фома не заметил раньше? Или в сговор вошел? Не велено сюда никого пускать. Моё это место… Моё!

— Лесника тоже можно понять, - вступилась я. – У него жена хворает, за дочкой надо смотреть, а теперь и младенец…

Зарубин вскочил, перешагнул через обгоревший порог и ткнул пальцем в небо.

— А моя зыбка вот здесь на шесте висела. До сих пор мамкины песни помню. И отцову брань. Как-то взялся он ее бить, а я малешенек, нет и пяти годов, едва дотащил полено и свалил ему на сапог. «Не тронь маменьку», - говорю, - «Вырасту, убью!»

Так-то пригрозил, а у самого душа в пятки. Ух, как он взвился, думаю – конец мне, а нет – только за ухо взялся крепко и подтащил к окну.

«Врешь, Илюшка, меня убивать нельзя, я тебе много добра по лесам припрятал – и камений дорогих и царского злата, и редких икон старого письма. В пору войдешь, все наследуешь… Станешь на ноги, будешь хозяином Заболотья. Все будут кланяться Гордееву сыну. Засеки в душу мои слова!»

Зарубин прикрыл глаза рукой, будто вспоминая страшные моменты своего детства. Я боялась дышать, почему-то на ум Данька пришел, здоров ли в Москве, не сильно его строжит Никифор Демьяныч?

И словно обожгло, а как же мама в другом времени, в другом мире без меня? Были у нас взаимные обиды и разногласия, так ведь на целом свете одни остались, а вдруг ее Виктор бросит, найдет молодую сиделку?

Я тут, значит, буду за три рубля галантин уплетать и осетриной закусывать в ресторанах, а ей в доме престарелых пустую похлебку нальют и вовремя не сменят белье. Ой, не ладно выходит..

А кто обо мне в старости позаботится? Не за деньги, а по душевной привязанности морщинистый лоб поцелует на ночь, ногти желтые острижет, как я бабе Шуре в последние годы.

— Аленушка, ты что плачешь? Расстроили тебя мои сказки? - прежним, снисходительным тоном произнес Зарубин.

— Детей хочу, - прошептала я, прижимаясь к нему. – И внуков хочу. Чтобы жили мы дружно и заботились друг о друге. Тогда не страшно и умирать.

Зарубин обнял меня, погладил по голове, как маленькую и тихо спросил:

— Ты в Заболотье лечиться ездила к Егорию?

— Угу!

— И что он?

— Травку дал, только я не очень на нее полагаюсь.

— Травки – это одно, - авторитетно сказал Зарубин. – А лучше бы тебе в святом источнике искупаться. Про Красную горку слышала? Недалече от Зарайского монастыря. Бабенки недужные на заре очередь занимают.

— Нет, - всхлипнула я. - Не слышала.

— Я тебя отвезу.

— Зачем тебе со мной возиться? Своих забот хватит.

— А у меня как раз дело в Зарайске, - он продолжал оглаживать мою спину, но смотрел куда-то поверх моей головы. – Из-за границы приезжает владелец завода Сыромятинского. Надо составить купчую.

Зарубин опустил ко мне разгоряченное лицо с блестящими глазами, крепче стиснул ладонями талию.

— Уж тогда точно все местные леса и болота мои!

Я трепетала в его руках, как пойманная птичка, дыхание сбивалось, голос дрожал. Было жутко и сладко одновременно, и нет мочи молчать.

— Ты про отца недосказал. Открыл он тебе клады? Мне интересно знать. Если нельзя говорить, то…

Зарубин закрыл мне рот жадным поцелуем, а потом приставил губы к виску и горячо прошептал в самое ухо:

— Зачем его подсказки разбойничьи? Я и сам возьму, что мне надо. А за материны побои сполна рассчитался. Память у меня долгая, а расправа коротка.

— Правда, возьмешь меня на Красную горку? – спросила я, не открывая глаз. – Боязно теперь одной путешествовать.

— Уж я обещал, так исполню.

И снова принялся целовать, я слегка разомлела – потерялась во времени, как со стороны лесниковой избы послышался зычный клич.

Зарубин больно стиснул мои плечи железными пальцами, вытянул шею и так же громогласно ответил:

— Эге-гей! Иде-ем!

Смутно помню переход через овраг по сваленной лиственнице, скрытой в кустах. Щеки и губы огнем горели от бесстыжих зарубинских поцелуев, ступни саднило через драные чулки, которые так и не сняла.

Грудь казалась непривычно тяжелой, налитой, в животе смятенье – горшок каши бы съела (гурьевской!), в голове туман, ладони взмокли. Зарубин медленно шел впереди, велел держаться за его пояс, иногда оглядывался, брови хмурил - тогда я смущенно опускала глаза, чувствуя, что краснею до корней волос.

Наверно от голода и усталости. И за свой растрепанный вид неловко.

— Илья Гордеевич? Можно на дворе умыться? Полейте мне из ведра.

— Ты, Алена, брось меня навеличивать, чай уже давненько знакомы. И дальше собрались вместе ехать.

Понравились мне его степенные слова с многозначительным намеком. Наскоро умылась, полотенце спрашивать не стала, дорвала второй рукав, утерла лицо и наконец добралась до ридикюля с лекарством.

Ульяна принесла глиняную кружку и пестик, я истолкла таблетку амоксиклава, залила кипяченой водой и хорошенько тряхнула взвесь. Зарубин приподнял Марье голову, я помогла ей выпить лекарство, потом проверила Тимофея. Он пришел в себя, но выглядел скверно, много крови потерял.

Мы посовещались с Фомой, напоили его отваром пастушьей сумки и зверобоя, к ране приложили толченой ивовой коры - "от всякой заразы". Потом ребенок проснулся, Ульяна утешила братика козьим молоком, согретым в печи.

На шестке остывали два небольших каравая. Краешки подгорели, верхушка опала, видать, не велик мастер заводил квашню и следил за выпечкой. Фома расстелил полотенце, бережно отломил кусок, спрятал себе в суму.

— С добром оставаться, а я в деревню. На тебя надежа, Гордеич! Смотри за моими…

Голос великана-лесника напоследок сорвался. Зарубин вышел провожать товарища, а мы остались с Ульяной хозяйничать. Я прикинула, что хлеба на всех хватит, потянулась и себе отломить немножко, смотрю – а в каравае запечены яйца прямо в скорлупе.

Облупила одно, половинку съела, другую отдала Ульяне.

— Ты наедайся, вон худенькая какая, ребра торчат! А что - соли нет?

— Вышла вся. Тятенька обещал привезть, если денежек хватит.

Снова захныкал в зыбке малыш, смотрю – Ульянка поникла, взгляд измученный, - вторые сутки без сна, взрослый бы свалился, а тут сама дитя, еще бы в куклы играть с Варькой Коневой.

— Иди, полежи немножко, я его покачаю.

— Мокрый поди… - слабо ответила та, опуская голову на ручки, сложенные на столе.

— Я проверю.

Когда Зарубин вернулся, я бродила по избе, держа у груди малыша, запеленатого в оторванный край нижней рубашки. А где еще чистых тряпок взять? Мокрые сушатся на плетне и на печке, а другие в корыте замочены.

— Нелегка ты, долюшка крестьянская, - сказал Зарубин, оглядывая скромное угощение на столе. – Марципаны редко подают.

— Редька с квасом надежнее будет, - зло отвечала я, чувствуя, как промокает вторая самодельная пеленка.

Глава 24. Остановка в Зарайске

Ночь, конечно, выдалась бессонной. Марья стонала в забытье, я умывала ее прохладной водой из ручья, оставляла на лбу мокрую тряпицу.

На крыше бил чечетку дождь, в горнице плакал ребенок – мы с Ульянкой качали его по очереди и, когда он затихал, дремали в обнимку.

Зарубин часто выходил на крыльцо проведать своего Кучума (или просто подышать свежим воздухом), наконец, снял сапоги и забрался на печь. Оттуда выглядывал на меня, как сыч, поднимая пеструю занавеску.

Один раз даже к себе под бочок пригласил, но я огрызнулась, мол, некогда разлеживаться, кругом ясли и лазарет. Тогда Зарубин подпер кулаками подбородок и заявил, что такого от меня не ожидал.