"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 380

Деревня старинный праздник справляет – проводы весны, встречу лета. Уж с березкой наряженной, как невеста, ходит по домам местная молодежь, угощают друг друга, шутят, смеются, сговариваются на посиделки, а то и на свидания впотьмах.

Недаром Архип усмехнулся в седые усы:

— Семик – гулянье молодых.

И тут же добавил, с улыбкой щипнув Дарьюшку за сытый бочок:

— И поминанье ушедших. Это чтобы молодые знали, чем жизнь кончается. Все там будем – во тихой рощице под березками.

— Вот тогда и отдохнем, деда, - весело отвечала та. – А пока живы да молоды, будем песни петь да венки плести.

И словно в подтверждение своих слов звонко заголосила:

— У ворот девка стоит,

Бело личико горит.

Бело личико горит,

Сама плачет, говорит:

«Без милого скучно жить».

Как бы не франтила девчонка, а корни-то местные, на квасе и тюре вскормлены, в курной избе на домотканых холстах выпестованы. Под сказки о лешем и бабе-яге костяной ноге.

Пока шли к речке, встретилась на пути рогатое чудище с рыбьим хвостом – парни нарядились девок пугать. Стучали рогами в ворота, требовали яичницы и почета. В ответ лай собачий, звонкий женский визг на пять голосов разных возрастов и грозный мужской бас, знать, отца семейства потревожили.

— В воскресенье будем Кострому жечь, - доверительно сообщила Дарьюшка. – Бабы уже снопы навязали, у Силантьевны спрятали.

Навстречу нам двигалась процессия молодежи, в центре уже знакомый Тимофей Сухов – березку нес, украшенную разноцветными лентами и красными бусами. Ну, точно первый парень на деревне! Увидал меня, расправил широкие плечи, ощерился в ухмылке.

— Догоняй, барыня! На бережке встретимся.

— Это наш завтрашний возница, - с некоторым смущением пояснила я Архипу.

Тот растерянно крякнул и тут же заметил сердито:

— Харя каторжная! Угораздило ж вас связаться. Как бишь его кличут?

Услышав ответ, Архип наказал Дарье от меня не отходить, а сам поковылял к группе мужичков расспрашивать про Тимофея Сухова. Кто он таков и можно ли ему доверить на десять верст пути православные души.

А мы вдвоем с Дарьюшкой направились к сумеречной реке, над которой уже вспыхнул огонек костра, и разлился стройный девичий хор.

— Как на этой на долинке

На широкой луговинке,

Как на мягонькой траве

Девушки гуляли – цветики срывали,

По венкам девки гадали –

В быстру реченьку кидали…

Только скоро я провожатую отпустила, очень уж ей хотелось ближе хоровод рассмотреть и своими ботиночками похвалиться перед подружками. Сама я выбрала спокойное местечко под старой черемухой и села на толстую, выбеленную временем корягу. Заслушалась. Хорошо жуковские девушки пели. Местный дедок бренчал на балалайке, вдалеке и гармошка подыгрывала.

Вспомнила я потерянного Егора Семеныча и взгрустнула немножко. Где обитает ныне родная трьетьяковская кровь? Может, дедушка разорился, гол и бос ходит по земле русской, мается хворью в богадельне, стонет в бреду про спутниковое ТВ и просит сделать кардиограмму… Или напротив, пиджак расстегнул, устрицы лопает под «Вдову Клико», мадамочке шаловливой конфетки сует в декольте, приглашает в отдельный кабинет.

«Только б нам встретиться поскорее, дедуля…»

Я сердито свела на груди кончики павлопосадской шали – взяла с собой на случай прохлады (голубая с набивным цветастым узором, чуть светлее юбки). В раздумьях не сразу заметила, как под ноги мне рухнул березовый веник, а коряга скрипнула под немалым весом Тимохи Сухова.

— Чего барыня заскучала? Айда к нам в круг разогреться.

Не успела вежливо отказаться, как позади в кустах раздался насмешливый женский голосок:

— Барыня городская, наших песен не знает. Хи-хи-хи… Пойдем лучше с нами, Тимошенька, мы тебя приголубим, соколик.

И смех ядреный, заливистый. Я невольно улыбнулась, едва голову повернула, снисходительно бросила в сумрак листвы:

— Ваших не знаю, зато свои петь могу.

— Да ну… - деланно удивился Тимофей. – Я бы послушал.

Явно кобенился перед местными кралями, мол, сейчас приезжую барыню выведу на танцпол, потом вместе обсудим-потешимся.

Но я с коряги не планировала подниматься, лишь спинку выпрямила, подняла взор в затуманившиеся алые небеса, вдохнула полной грудью запах вечернего луга и дымных костров, завела любимую бабушкину песню:

— Под окном черёмуха колышется,

Распуская лепестки свои,

За рекой знакомый голос слышится,

Да поют всю ночку соловьи.

Ой, ты песня, песня соловьиная!

До чего ж ты за душу берёшь,

Ведь к любви ведёт дорожка длинная,

Чуть отстанешь — больше не найдёшь.

А дойдёшь — да счастья не надышишься

От хорошей и большой любви.

Пусть всегда черёмуха колышется,

Да поют всю ночку соловьи.

А чего мне смущаться да трепетать? Петь я умею неплохо, особенно, когда желание есть и атмосфера способствует. Я по здешним меркам уже девка-перестарка, не замужняя, не разведенка, - сама по себе, ни от кого не завишу. Хочу одна сплю, хочу гостя веду в дом. На свои гуляю, ребятушки, вам ли меня судить.

Покосилась на Тимофея – молчит, призадумался, носком сапога ковыряет дерн, сбоку затрещали кусты – выбрались две молодайки, подобрали подолы, уселись на землю у моих ног.

— Как баска песенка, нам бы перенять.

— Извольте, не жалко...

Начали мы репетировать, девки голосистые подобрались, да не столько поют, сколько строят Тимоше глазки и шепчутся меж собой, а то вдруг принимаются хохотать невпопад. Смотрю, потянулся к нам от костра народец, залюбопытствовал, что за веселье в черемуховом шатре.

И Архип мой приковылял, согнал Тимофея с места, плюхнулся рядом со мной, начал тихонько советоваться насчет завтрашней поездки.

— Может, оставите эту затею, такой крюк давать… А в Горностаевку еще путь не близкий.

— Мне спешить некуда, - расслабленно отвечала я, хоть сомнения слегка одолевали.

Успокоил меня сегодняшний вечер, утешили душу песни, и Васенька со своими семейными хлопотами казался теперь не больше комарика на другом берегу реки. Стоит ли трястись по лесным кочкам ради мимолетного взгляда из-за угла избы? А на глаза ему попадаться не стану и речей пустых не заведу. Зачем портить людям свадьбу?

Но Архип принял мое молчание за железную решимость посетить Заболотье и взялся допрашивать Тимофея.

— Говорят, ты на фабрику Сыромятниковскую просился? Что ж не взяли тебя?

— Набор-от еще осенью закрыли, простаивает завод без крепкой хозяйской руки, - нехотя отвечал тот. – Ждем, пока Зарубин выкупит. При нем, чую, пойдет работа. Дядька – хват, выгоды не упустит.

— Ты Зарубина знаешь? Илью Гордеевича? – удивилась я.

— А как не знать? Он из наших мест, про батю его до сих пор шепотком страшные сказки складывают, - заявил Тимофей.

— И чем Гордей Зарубин знаменит? – улыбнулась я.

Тимофей и рта не успел раскрыть, как девица, старавшаяся сесть к нему ближе, начала тараторить:

— На большой дороге с кистенем таился, с проезжих купчиков дани брал. А как разжился деньгой, так завел трактир в Медвежьем логу и там добро разбойничье припрятал. С нечистой силой дружбу завел. А как стал помирать, секреты свои сыну передал, оттого Илья Гордеич удачлив стал и богат… то-то!