Одиночество Сони и Санни, стр. 32
– Это та, о которой ты говорил, что она похожа на цыганку, в то время как остальные в семье на вид вполне европейцы?
Выйдя после душа, Илан позвал:
– Соня!
– Да?
– Ты все упрощаешь и сваливаешь в одну кучу, и все прислушаются к примитивным, сваленным в кучу глупостям, так что, если ты говоришь их, за тобой власть. Потому что, если я сказал, что дочь моего дяди похожа на смуглую цыганку, а моя мать – на европейку, и что моя мать красива, а моя кузина уродлива, это не значит, что я считаю цыган уродливыми, а европейцев красивыми. Ты глупишь! Человек может быть уродливым цыганом или красивой цыганкой.
– Но ты сам говорил, что твоя мать расистка и не захочет знаться со мной, потому что я индианка, а вот если бы я была парижанкой, познакомилась бы охотно.
Илан, который уже вернулся в ванную, чтобы почистить зубы, не дочистив, с полным ртом пены, вышел и плюнул Соне в лицо.
Спускаясь на лифте и дожидаясь такси, Соня знала, что Илан примет снотворное и заснет мертвым сном, а потом проснется и возьмется за кисть. А она лишится сна на несколько дней, ее желудок и сердце будут ныть от горя, и она не сможет ни есть, ни думать.
Глава 15
Венчалась Элис Ву во второй половине дня в церкви в Коббл-Хилл, а затем следовал банкет в ресторане «Золотой единорог» в Чайнатауне. Соня весь день прибиралась, чтобы квартира выглядела более обжитой, потому что, когда Илан оставался один даже на вечер, жизнь в ней потухала и водворялись запущенность и заброшенность. Она пообещала Илану, что к девяти непременно вернется, чтобы провести с ним час или два перед сном.
– Что, если я тоже пойду, вдруг это интересно?
– Но тогда тебе придется говорить с Мари, ты ей сообщишь, что народ собрался простоватый и неинтересный и раскричишься посреди свадьбы, что твой завтрашний день убит на фиг.
– Понял-понял, – с задумчивым видом проговорил он.
Соня, прибыв в симпатичную церковь из красного кирпича, была счастлива вновь повидать Мари и Коула, но церемония подзадержалась, и банкет в Чайнатауне начался часа на два позже назначенного. Молодоженам и их гостям хотелось продлить празднование, а Соня молилась, чтобы оно поскорее закончилось. Она старалась сохранять спокойствие, но паника побеждала. Соня вся извертелась на стуле, ломая пальцы.
– В чем дело? Ты сама не своя, – сказала Мари.
– Я опаздываю. Меня Илан ждет.
– Но ведь тебе дозволяется вечерком сходить куда-то с друзьями, не так ли?
– Так, – сказала она, хотя это была неправда.
Правдой было то, в чем признаться Мари она не могла: по мере того как их ссоры делались все примитивней и злее, Илан и Соня становились осторожней, расчетливей и все больше зависели друг от друга. Когда кто-то считает вас недочеловеком и в любой момент может распространить это мнение, сообщив другим, что вы на самом деле вампир, вам приходится проявлять к нему больше внимания, больше заботы. И после того, как вы изувечите друг друга, то, что у вас оторвано, достается вашему боевому партнеру; и если вы не пребываете постоянно рядом с хранителем, потребителем ваших жизненно важных органов, вашего разума, вашего сердца, то просто перестаете существовать.
На сцене была Элис в красном китайском платье «ципао», гости постукивали палочками по бокалам, требуя, чтобы жених и невеста поцеловались. Они сыграли в уморительно смешную игру на плодовитость, с яйцом, которое каталось вверх-вниз по брюкам жениха. Как странно, что люди женятся; невозможно представить, чтобы они с Иланом поженились в толпе друзей, которые бы их шумно подбадривали. Этот вечер никак не соотносился с ее жизнью.
– Мне нужно идти! – воскликнула она, на что Мари сказала:
– Останься, Соня, мы так давно тебя не видели, и потом, мы пока что попробовали только два блюда, а их, по-моему, еще девять или десять, включая утку по-пекински.
Соня осталась, но расклеилась на глазах. Обнаружила, что не может пользоваться палочками для еды: так дрожат, что не донести их до рта. В конце концов, она сказала, что пойдет в туалет, а сама побежала позвонить Илану из автомата. Он поведал ей самым тихим своим, самым несчастным голосом, что поел в уличной фалафельнице, потому что никакого настроя сидеть одному в дорогом ресторане.
– Где ты сейчас? – нежно спросил он.
– Все задерживается, они начали с опозданием и…
– Что же ты не взяла меня с собой? Я бы мог тихонько сидеть рядом. Я так сильно тебя люблю.
– Я побуду еще недолго?
– А-а-а, только не говори мне, что ты задержишься! – Его тон изменился. – Ты обещала, я тебя жду!
Ее трясло, когда она вернулась к столу.
– Мне нужно идти, Мари. Я больше не могу.
Не заметив, что палантин из бенаресского шелка соскользнул с плеч, она выбежала вон. Ресторан в несколько этажей, и на каждом отдельный банкет. Лифт то и дело останавливался, и толпы людей выходили из него и входили, придерживая двери открытыми, пока не подтянутся те, кто замешкался. «Побыстрей, – думала Соня. – Побыстрей же, поторопитесь!» Но поторапливаться никто не хотел.
Мари, в длинной юбке и в туфельках на маленьком каблучке, размахивая серебристым Сониным палантином, без пальто побежала за ней по улице. Коул, пыхтя в неудобном костюме, следовал за Мари. Соня, кстати, раньше отметила, что, когда Мари пошла в дамскую комнату, Коул проследил за ней взглядом, убедиться, что она дорогу нашла.
– Я посажу тебя в такси! – кричала ей вслед Мари.
– Со мной все в порядке, возвращайтесь, возвращайтесь, – отмахивалась от них Соня.
Чайнатаун – такое место, там могут заблудиться даже ньюйоркцы; Соня вышла к широкому въезду на Манхэттенский мост, где сходятся потоки многих дорог. Мари настигла ее, сказала:
– Остановись, – и обняла Соню. – Он вообще понимает хотя бы, этот человек, что он с тобой делает? Если да, то прощения ему нет.
Объятие Мари было Соне неприятно. И сама Мари тоже стала ей неприятна, потому что видела ее ужас. Соня сказала:
– Я думаю, он психически нездоров.
– Ну, это совершенно очевидно, – сказала Мари, – но отчего же тогда он не на лекарствах?
Наконец подъехало такси. Соня вскочила в него, в слезах от страха. Водитель присмотрелся к ней в зеркало заднего вида.
– Вам столько же лет, сколько моей дочери. О чем вы плачете?
– Я опаздываю, и мой парень злится. Я боюсь и ехать к нему, и не ехать.
– Раз он вызывает такой страх, возвращаться не стоит. Лучше поехать к родне или к подруге. Может, отвезти вас куда-то еще?
Соня все всхлипывала.
– Послушайте, я могу отвезти вас к себе, у меня там жена и дочь. Они о вас позаботятся.
От этих слов она только сильней разревелась.
Повернув ключ, она открыла дверь в темную квартиру. Свет всюду выключен, а у Илана на глазах маска. Он принял снотворное и был почти мертв, только шумно дышал. Когда она потрясла его, он невнятно пробормотал:
– Мое счастье стало зависеть от тебя. Тебе, наверное, жутковато будет об этом узнать, но пока тебя не было, я подумал: что, если я просто закончу этот день? Я так сильно скучал по тебе.
Она сидела в затемненной комнате с Иланом, накачанным препаратами, вокруг грязь и хаос, кассеты с порнухой, в воздухе запах марихуаны. Слушала дыхание Илана, время входило и выходило, входило и выходило, безразличное и зловещее, как часы.
– Ты неважно выглядишь, хабиби, – сказал Сами, который в Алеппо был фармацевтом, а теперь держал маленький продуктовый поблизости от «Дамбо-Лелуп». – Что с тобой?
– Ты не сосредоточена на работе, – сказала Лала. – Ты опаздываешь и думаешь неизвестно о чем. Что случилось?
– Почему она не уйдет от Илана? – шепнул Коул жене, а Соня это услышала. – Может, нам стоит с ней поговорить?
– Почему ты такое терпишь? – успела спросить Мари до того, как Соня захлопнула дверцу такси перед самым ее лицом.
Почему? Потому что нужно быть личностью, чтобы собраться с силами и уйти, и разве они не заметили, что Соня больше не личность, что она вся из страха? Ни одной своей мысли не может додумать до конца. И не может призвать на помощь родителей, потому что не рассказывала им об Илане, и при каждом телефонном звонке чувствует себя обманщицей, и каждый звонок грозит разрушить тот хрупкий кокон, в котором она обитает. Ба, Дададжи и Мина Фой так далеки на своей веранде в Аллахабаде, до того не в теме, каково ей живется в Нью-Йорке, что она забыла о них, как будто сама их выдумала.