Одиночество Сони и Санни, стр. 30
– Ты, должно быть, злился на него?
– Чем больше я скучал по нему, тем больше любил.
– Разве тебе маму было не жалко?
– Она сделалась озлобленной, нетерпимой. Устраивала сцены, впадала в ярость. Я напоминал ей отца. Я стал меньше ее любить.
– Мой отец никогда не обманывает, – гордо произнесла Соня.
– Ты что думаешь, он один ездит по греческим островам?
Соня как-то сказала ему, что Папины вояжи в одиночку служили пружиной семейных ссор.
– Мама обвинила его в том, что он не берет нас с собой и тратит все на себя. А он сказал, что он один зарабатывает и не в состоянии взять с собой нас двоих, так что только справедливо, если время от времени он позволит себе немного себя побаловать.
– А это можно, поехать на греческие острова одному? На Санторини, на Родос? На Наксос и Паксос?
– А почему ж нет?
– Ничего веселого в том, чтобы ехать на курорт одному. Ковылять по гальке, входя в море, отмахиваться от ос, роющих дырки в рыбе, которую тебе на гриле пожарили, искать тень, когда ее нигде нет. Только если ты с тем, кого любишь, можно пренебречь этой ерундой и рассмотреть цвета моря, как они – зеленый, фиолетовый, красный – размываются, растворяются в нем. Подводные краски Средиземного совсем не такие, как в любом другом море.
– Мой Папа и в Италию тоже ездил один.
Илан сделал безучастное лицо, как будто решил не лишать кого-то невинности.
– Ну, не все же такие, как твой отец! – сказала она.
Папа так высоко ставил Соню, что не изменял Маме, потому что рикошетом это ударило бы и по дочке. Хотя, кто знает, возможно, на деле совсем не в этом крылась причина того, что Папа Маме не изменял. Возможно, он просто не мог ослабить хватку, которой намертво в Маму вцепился, но Соня дело понимала именно так. Потому что, когда кто-то предает своего супруга, он также предает и свою дочь, и всю маленькую домашнюю жизнь: доверчивую собаку, кошку с повадками кинозвезды, комнатное растение, выпустившее новый лист, недоеденный овощной суп, изношенные носки, обмылок, прилипший к новому куску мыла. Предает все эти существа и все эти предметы, которые понятия не имеют, что над ними посмеялись, что их жизнь совсем не такая, какой они ее себе представляют. И, в конце концов, предателю остается только презирать такую наивность.
– А вот что, если ты такой же, как твой отец? – спросила Соня.
– Неужели ты думаешь, я так просто от тебя откажусь? Я люблю тебя всю. – Он вгрызся в яблоко. – Даже твои странные пальцы, даже твой кривой на ноге мизинец. Даже вспышки твоего темперамента тоже люблю.
– Вспышки?!
– Да, дорогая, у тебя темперамент. Не думай, что я этого не замечаю.
Он подошел к холодильнику.
– Разве яблок больше нет?
– Я их не ела, – коротко сказала она, расстроенная тем, что услышала.
– Тогда где же они?
– Ты, должно быть, последнее съел.
– Что ты сказала?
– Я сказала, что не ела яблок, так что, должно быть, их съел ты. Ты же знаешь, что не замечаешь, как раз – и съел.
– Не перечь мне, – сказал он.
– Я не перечу. Я констатирую факт. Когда ты работаешь и куришь травку, ты съедаешь все, что в буфете, и все, что в холодильнике.
– Не спорь со мной. Рассержусь, – сказал он и, уйдя в дальнюю комнату, закрыл за собой дверь.
Минут двадцать спустя он эту дверь открыл:
– Я всего-то прошу, что яблоко. Неужели это так много?
– Но я покупаю яблоки, – упрямо сказала Соня.
Это был предмет ее гордости, то, что свой небольшой заработок она тратила на продукты. Заходила то на один, то на другой из соседних дорогих рынков, похожих на бутики, где каждый плод выложен в отдельной сетчатой колыбельке и благоговейно подсвечен. Покупала твердые европейские сыры пещерной выдержки из тех, что особо предпочитал Илан, и деревенский хлеб, который ему нравился. Покупала яблоки, морковь, помидорки черри, созревшие на ветке, и горьковатую салатную зелень, именно ту, что любил Илан, а также белое с кислинкой вино, хозяйственное мыло, туалетную бумагу, миндальное масло и пакеты для мусора. Горничную, которая всюду совала свой нос, Илан уволил, поэтому Соня взяла на себя хозяйственные заботы: мыла посуду, мела пол, меняла постельное белье и стирала одежду.
Она не брала в голову, что Илан не слишком старательно чистит зубы, оставляла за скобками то, что одежда у него в пятнах, и то, что его белье, прежде чем постирать, приходилось замачивать в отбеливателе, не заострялась на том, что он оставляет за собой грязь в туалете, а ведь именно она чистила унитаз щеткой. И поскольку нечистоплотность и неряшество не вызывали у нее отвращения, оставалось опять заподозрить, не кроется ли за этим любовь.
Месяц спустя Илан съел последнюю морковку. Он лег в постель. Он встал с постели. Он вышел из спальни в гостиную и оттуда прокричал Соне, которая уже улеглась:
– Не принимай больше горячий душ, слышишь? От пара у меня стресс. Воздух слишком горячий и разреженный, в нем слишком много частиц, дышать нечем.
Соня промолчала. Холодный душ зимой?
– Иди сюда и ложись тут на диване, – сказал Илан, – а я буду на кровати. Это ты плохо себя вела.
– Давай поговорим, – сказала Соня.
– Иди сюда.
– Я буду говорить отсюда.
– Я несчастлив.
– Я тоже.
– Тогда давай расстанемся.
– Хорошо, – сказала она таким голосом, будто уже засыпает.
Стон боли и гнева. Он вскочил и зажег весь свет.
– Выйди сюда и извинись.
– Я боюсь, что, если я это сделаю, – сказала она, чуть помолчав, – ты вбежишь в спальню, запрешь дверь, прыгнешь в постель и заснешь.
Тишина. Затем она услышала, что он тихонько смеется. В конце концов он вернулся, забрался под пуховое одеяло и заснул рядом с ней. На следующее утро, когда она вышла, он, уже на ногах, пил кофе.
– Ты слышала тигров прошлой ночью? – И показал ей, что нарисовал, пока они сражались. Остров, тропическая зелень, обрамленная мечтательной синевой. Видение счастья.
– Почему мы ссоримся? Я хочу быть здесь, с тобой.
Снаружи с верховьев реки принесся шквал, и деревья в Риверсайд-парке покрылись льдом.
Затем Илан доел остатки фисташек.
Он ушел в спальню и закрыл дверь.
Соня села на стул.
Он открыл дверь.
– Кто каждый вечер водит тебя на шикарные ужины? Кто нашел тебе работу в Нью-Йорке? Ты въехала сюда без приглашения, и что взамен? Я тут единственный, кто работает, прилагает усилия и рвет задницу. Все, о чем я прошу, – это чтобы дома всегда имелись яблоки, морковь и фисташки. Это что, слишком много?
Она въехала без приглашения? Это правда, он ей помог. Если бы не он, у нее не было бы ни работы, ни визы на пребывание в Штатах. И все же ее охватил гнев. Наверное, Илан прав, сказав, что у нее темперамент.
Он снова закрыл дверь, а потом снова открыл.
– Соня! Ты слышишь, что должна подчиняться? – И медленно, зловещим голосом повторил: – Под-чи-нять-ся. Или я рассержусь, и мы разойдемся. – Из его ноздрей вырвались две струйки марихуаны. – Подойди сюда, встань на колени и поклянись, что будешь под-чи-нять-ся.
И тут Соня, несмотря на все свои усилия подавить ярость, несмотря на свой страх, взорвалась:
– Ну ты выродок! Ты говнюк!
– Что ты сказала?!
– Ты говнюк и выродок! Вот что!
Он впал в безумство. Разбил чайник и кофейник, снес ряд стаканов, смел ряд чашек, расколотил стопку тарелок, порвал ее шелковый шарф, кокнул мисочку с рисунком горы Фудзи, в которой она держала свои сережки, и выкинул все ей принадлежащее, что нашлось в квартире, в мусорный бак за кухонной дверью.
– Или ты приберешь все это, а потом встанешь на колени и извинишься, или же пошла вон отсюда.
Застыв на месте, Соня продолжала сидеть, себе не веря, что терпит такое унижение, злясь на себя и на него, страшась остаться, но также страшась уйти. Стены в щербинах и пятнах от чая, плитка на полу в сколах, всюду битый фарфор. С соседних крыш баки для воды на паучьих ножках заглядывали в окно, как близкие друзья, которые на ее стороне, словно герои старомодной научной фантастики. Буксирный катерок, похожий на уточку, которой такое по силам, карабкался вверх по реке между рваными замерзшими берегами. С верой, что честь и трудолюбие все преодолеют. Не удержаться от слез при мысли о его забитом, отважном сердечке.