Одиночество Сони и Санни, стр. 29

Такова была его рабочая жизнь. А домашняя была жизнью обедневшего, эксцентричного, скупого аристократа, у которого в итоге всегда оказывается полно денег. Скупой, эксцентричный, обедневший, богатый аристократ, битком напичканный суевериями, – ведь как еще объяснить сверхъестественную удачу своей семьи на протяжении многих веков, как верить, что удержишь ее?

Каждый вечер Илан глотал сырую дольку чеснока, отпугнуть вампиров. Верил, что употребление тыквенных семечек избавляет от глистов. Страшно боялся сквозняков, предпочитая позакрывать все окна и потеть внутри, и считал, что слишком часто вставать под душ нехорошо для здоровья. Бросал соль через плечо, чтобы отогнать злых духов. Никогда не проходил под приставной лестницей. Не сомневался, что шляпа на кровати, птица-падальщик на сухой ветке или раскрытый зонт в доме предвещают плохие вести. Подворовывал, с верой, что таким образом набирает энергию. Стащил книгу с коллажами Макса Эрнста из какой-то библиотеки, фарфоровую спаржу из дома одного финансиста, столовый серебряный прибор с гостиничной гравировкой из «Метрополя», мраморный шарик и глиняную фигурку акробата из неохраняемого провинциального музея в Мьянме.

Теперь после рабочего дня в галерее Соня не возвращалась больше в свою комнату возле военно-морской верфи.

– Посмотри, – шептал Илан ей на ухо. Раздевал ее и усаживал на стул перед зеркалом. Раскладывал на обеденном столе, наклонял над письменным. Уговаривал сесть на себя в одежде и без трусов.

Они занимались любовью перед зеркалом, уткнувшись в зеркало, порой несколько торопливых минут, порой часами; бывало, губами искали друг друга в темноте, бывало, любили истово и всерьез, бывало, по-детски невинно; иногда напоминали два механизма, слаженно работающие один против другого, разминая конечности и снимая напряжение рабочего дня, а также надсаду нью-йоркского метро и многолюдных улиц; иногда вели себя бесшабашно, как будто другой мог быть кем угодно, и порой именно незадавшаяся игра заставляла их хохотать. Он сделал так, что стыдиться она перестала. Фотографировал ее. Обнаженная, в зеркале, она была безусловно прекрасна.

– Ты похожа на пантеру, – повторял он. – Абсолютная смуглота, в глазах и волосах проблеск света, ни грамма лишнего веса, кончик носа подергивается. Я напишу картину «Соня-пантера».

Представлять себя пантерой приятней, чем человеком. Человеческий стыд ушел.

Однажды Илан застал ее за чтением «Анны Карениной». Она видела, как уголек в его глазах ожил.

– Каждая сцена в этой книге – картина, – сказал он. – Не читай, чтобы она не стала зеркалом нашей судьбы. Иначе проживешь жизнь, следуя этой книге, – и, кстати, в ней много жертв.

Соня вспомнила, что не следует раздражать его красотой, которую создали другие.

Глава 14

Илан отправился к мануальному терапевту по поводу внезапно острой боли в колене, и пока его не было, Соня сварила кастрюлю чечевичного супа: она знала, что Илан любит его, потому что такой суп готовила его няня, хотя его мать называла его «крестьянским». Ей хотелось, чтобы они смогли провести этот зимний вечер дома, чтобы он дал отдых своей ноге и съел что-нибудь привычное, успокаивающее. Отбросив легкое ноющее предчувствие, она оптимистично продолжила. Добавила имбиря, немного хлопьев чили и свежую кинзу.

Когда Илан вошел, прихрамывая, с тростью, что его раздражало: всегда злился, когда донимала немощь; болезнь – это предвестник старости, а старость – это бессилие, – он сразу поморщился.

– Чем это пахнет?

– Я сварила суп.

– Да? – Он сел за свой рабочий стол. – Соня, – позвал он чуть погодя, – поди сюда.

– Что такое?

– Я не могу работать. Меня бесит запах. Выводит из равновесия.

Она принесла ложку.

– Ты просто попробуй. Нужно попробовать, прежде чем говорить, нравится или нет.

Он закрыл глаза и проглотил.

– А! – Открыл глаза и вскочил, выронив ложку. – Что это? Там что-то, чего я не узнаю, и мне это не нравится. Я не знаю, что это такое. Что это? Я не могу это есть!

– В нем почти ничего нет. Соль, имбирь.

– Имбирь? Но я ненавижу имбирь. Послушай, не делай этого. Зачем ты так делаешь? Ты все портишь!

– Но ты ешь имбирь. На днях ел, немного. – Он заказал в ресторане черную треску, тушеную в имбирном бульоне.

– Но не двадцать же фунтов!

– Ну, посмотри на это с другой стороны, – сказала она, пытаясь исправить ситуацию. – Никто не хочет тебя отравить.

– Откуда ты знаешь?

– Здесь никого нет.

– Здесь ты.

Она вышла из комнаты.

– Соня? Ты можешь войти. Я вылил твое индийское блюдо в окно.

– На тротуар?

– На гинкго. Это дерево вечно воняет, я ему отплатил.

Илан крепко прижал ее к себе и мокрыми поцелуями осыпал лицо.

– Все, я уже в порядке. Я расстроился, да, но поскольку я очень тебя люблю, я смог это откинуть.

В тот раз он впервые сказал ей «люблю», что наполнило ее радостью. И она, в свой черед, подумала: «Я не взвилась и не рассердилась, значит, я тоже люблю этого человека».

– Вот видишь, – сказал он, – если ты подчинишься мне в первые же минуты кризиса, я тоже смогу успокоиться. Послушай, теперь все в порядке. Мы ладим, мы учимся, ты не стала со мной спорить, так что я тоже могу успокоиться и быть великодушным.

Илан смотрел фильмы на бобинах из коробок, один за другим. Его родители по очереди снимали на пленочную камеру, которую купил отец. Соня увидела мать Илана в купальнике с оборками, улыбающуюся, машущую рукой, с громким всплеском прыгающую в Средиземное море.

– А твоя мама не хотела бы познакомиться с твоей девушкой? – отважилась Соня однажды.

– Не спрашивай меня об этом.

– Почему?

– Ты же знаешь, какие у меня с мамочкой отношения.

– Но ты все-таки навещаешь ее?

– Да, она моя мать, но я не могу не видеть, что человек она недалекий и расистка. Она не увидит в тебе очаровательную, образованную девушку. Она решит, что ты нищенка из бывших колоний, судя по твоему платью, прическе, макияжу и туфлям, – на все это, дорогая моя, ты, надо сказать, обращаешь мало внимания. Между тем женщинам стоит обращать. Ухоженная женщина притягательна и загадочна.

– Расистка?!

– Ну, если б ты была парижанкой, она бы захотела с тобой познакомиться. Я же говорю, она сноб. Покупает дешевые таблоиды, которые следят за королевскими семьями. Впрочем, она в любом случае в Цюрихе, так что это значения не имеет. Играет в бридж и считает себя современной, потому что одна из ее служанок – мусульманка в платке. И если кто-нибудь скажет что-то о мусульманах, она ответит: «Но Фатима – замечательная женщина, надежная и честная. Я бы доверила ей свою жизнь».

Его мать сняла на пленку, как отец Илана ведет «порш» с опущенным верхом. Вот они на Капри, вот на Голливудских холмах. У отца тонкие усики и сигара; он квакал автомобильным гудком.

– Каким был твой отец?

– Плейбой. Никакой дисциплины, никогда не отказывал себе в удовольствиях, считал себя бонвиваном, бесконечно менял любовниц. И дед был таким же.

– Откуда они брали время на это, если управляли судоходной империей? – спросила Соня.

– Для таких, как они, дорогая моя, время растягивается, они живут двойной и тройной жизнью. Дважды в день ужинают: один раз с женой, другой – с любовницей, но при том остаются поджары. И от того, что ходят по натянутому канату, обладают особенной остротой ума. Удаль делает их шустрыми и находчивыми, глаза их сияют, они как бы молча говорят миру: «Победа за мной!»

– А разве твои мама и бабушка не обижались на них?

– М-мм? – пыхнул Илан маленькой курительной трубкой с марихуаной. Трубку в виде стеклянной какашки он купил в магазине на Четвертой Западной улице. – Мама и бабушка вели себя как все женщины, которых я знал в детстве. Советовали друг дружке относиться к этому философски; как иначе, ведь это в порядке вещей, что богатые мужья заводят романы на стороне. На публике они, чтобы сохранить самоуважение, держались так, словно печалей не знают, а некоторые даже заходили так далеко, что гордились мужской силой своих супругов. И, между тем, делились опытом, как обратить ситуацию себе на пользу. Они понимали, что должны позаботиться о будущем в финансовом плане и побыстрей завладеть имуществом, перевести банковские счета, пока не стало слишком поздно. Ведь мужчины чувствуют себя виноватыми лишь недолго, только в тот момент, когда неприглядная связь вышла наружу и все плачут: жена, бабушка, дети, судомойки и повара, собаки и кошки – ты же читала «Анну Каренину»? – но к концу недели отыскивают основания себя оправдать и становятся неуступчивы. И тут этот короткий промежуток, когда можно воспользоваться преимуществом, истекает. Когда мой отец перевел на имя матери еще одну квартиру, на самом деле вот как раз эту квартиру в Нью-Йорке, он обиделся и ушел навсегда.