Одиночество Сони и Санни, стр. 3

Ячейка Государственного банка, опустошенная ненадолго, снова наполнилась. Дух ее, подвергшийся нападению, снова угомонился. Но таилось, однако, на дне глубокое чувство утраты, которое Ба унаследовала от своей матери, не устававшей оплакивать драгоценный бирманский рубин с голубиное яйцо, пропавший, когда семья была вынуждена оставить свой бизнес в Рангуне и вернуться в Надиад в Гуджарате. Утрата рубина и урон богатству отца, все это привело к тому, что в самоощущении Ба что-то непоправимо сломалось.

Когда Соня в последний раз навещала бабушку с дедом в Аллахабаде – это случилось летом перед тем, как ей уехать учиться в Штаты, – Ба и Мина Фой повезли ее в банк, чтобы показать семейные драгоценности. Пересказав ей историю про потерянный бирманский рубин, Ба ожидаемо произнесла: «Самый красивый комплект из всех достанется тебе, Соня, когда выйдешь замуж». Она постаралась скрыть боль, которую ощутила, произнося эту фразу, приняв серьезный вид, будто обсуждала болезнь, и отвернулась на тот случай, если у Сони достанет наглости ответить: «Спасибо, Ба».

Мина Фой помогла Соне примерить жемчужный браслет с замысловатой изумрудной застежкой, вспомнив, как сама надевала его в день своей свадьбы, питая надежды – и это до сих пор терзало ее! – от которых кружило голову. Она была так невинна, и когда невинность ее растоптали, сделалось нестерпимо стыдно. Ей вдруг пришло в голову, что она, чего доброго, навлечет на Соню свою злую удачу:

– Сними это!

И Ба, не в силах справиться со своим сердцем, которое при виде примерки застыло, стала их торопить:

– Ну же, снимите и положите аккуратно на место!

Но застежка не слушалась, и Мина Фой силой стянула браслет с Сони, оцарапав ей руку.

– В Америке не принято носить драгоценности, только всякие пустячки, – сказала Ба.

И вот, в пятьдесят пятый день рождения Мины Фой, Ба озаботилась тем, чтобы драгоценности не примеряли легкомысленно, а только восторженно осмотрели и пересчитали, чтобы убедиться, что ни единая штучечка не пропала. Она промокнула платком пот, выступивший на верхней губе.

– К счастью, наряжаться ты никогда не любила!

Имела ли Ба в виду, что, люби Мина наряжаться, ей было б труднее пережить свой развод в двадцать два года и тот факт, что с тех пор у нее напрочь отсутствовал повод как-то себя украсить? В этом отношении ей повезло, да? Или же мать считала удачей то, что она развелась и ее свадебные украшения вернулись в семейную банковскую ячейку?

Мина Фой почувствовала небывалый приступ ненависти к Ба. Ведь сложись ее жизнь иначе, она, наверное, тоже стала бы совсем иным человеком – таким, которому нравилось бы сидеть за туалетным столиком, рассматривать свое отражение в зеркале, наносить за ушко духи, примерять серьги, ожерелья, кольца, браслеты.

– Откуда мне знать, – проворчала она, – любила я наряжаться или нет?

Ее мать не ответила на этот вопрос, потому что не знала, как вообще на него ответить, и они принялись опять заматывать жемчуга, изумруды, рубины, бриллианты и золото истрепанной ватой, обратно в потайные коробочки, обратно в хрусткие, потрескавшиеся пластиковые пакеты. Выбросили порвавшиеся, похожие на червяков резинки и попросили у клерка новые.

– У меня нет, – сердито сказал он. – Что ж вы не взяли с собой? – Но все-таки выдвинул ящик и, сверкнув глазами, протянул им две штуки.

Мина Фой заперла сейф и вернула ему хлипкий ключ.

– Могли бы и попрочней ключи завести, – попеняла она.

Мать и дочь выбрались на вечереющий уже свет, смущенные тем, что экспедиция в банк не укрепила родственных уз, казалось бы, нерушимых, а показала, напротив, как легко их можно сломить одной мелкой жемчужинкой.

– Как ты думаешь, Бетси и Бретт придут с шоколадным печеньем, как в прошлом году? – спросила Мина Фой.

– Не знаю. Они могут не вспомнить.

– Может быть, нам стоит к ним заглянуть?

– К ним домой? Но это же далеко! – Бетси и Бретт, чтобы подчеркнуть свое высокое миссионерское предназначение, поселились в бедном районе на самой окраине. – И мы уже опаздываем за папой.

Точно в срок Ба и Мина Фой забрали Дададжи, который ждал их среди петуний полковника, пребывая в подавленном настроении, потому что партию он проиграл, и они вернулись домой, с нетерпением ожидая заката и предвкушая ужин, кульминацию их предрассветного совещания.

– Галавати – чертовски сложный кебаб, – напомнил Дададжи. – Он должен быть гладким, как шелк.

– Хансама не кладет туда ни яиц, ни ничего другого связующего, – сказала Ба, – и к тому же перевернуть кебаб – чрезвычайно деликатная задача. Но такая жирная пища позволительна только по праздникам, иначе не миновать подагры.

Надзирая, аккуратен ли повар в переворачивании кебабов, Ба все колбаски пересчитала, чтобы ни одна не пропала перед подачей на стол. Недоверчиво поднесла нос поближе к каждому блюду, принюхалась, все ли так, как должно быть. Проверила кладовую и холодильник, убедилась, что продуктов в каждой емкости поубавилось ровно в той мере, что требуется для приготовления блюда. Тараканы, обитавшие в тепле работающего холодильника, ее не обеспокоили – правду сказать, она даже их не увидела, настолько малого накала лампочка светила внутри. Не заметила она и того, что к жирным банкам наприлипли намертво длинными лапками пауки-сенокосцы. Как и того, что верхней частью двери, почти у самого потолка, раздавило ящерицу, и ее шкурка с высохшей мордой еще свисает под дверным косяком.

Затем она приняла ванну. В Аллахабаде это нормально, принять ванну перед ужином и выйти к общему столу в халате на пижаму или ночную рубашку.

– Нет-нет-нет, это папе! – вскричала Ба, когда Мина Фой потянулась за последним ломтиком картошки.

Ба никогда не обращалась к мужу напрямую, это было бы неуважительно, и сейчас, перехватив лакомый ломтик, она доставила его Дададжи на тарелку. Каким-то образом подношение мужу картофеля сопрягалось у нее в голове с потерей бирманского рубина. С недовольным видом человека, которому вечно приходится решать все проблемы, Дададжи съел его с помощью ложки и вилки.

– Все любят картофель, – сказал он, – за исключением нашей невестки Сехер. Она единственная из всех, кого я знаю, кто не любит его.

Мина Фой, выбросив вперед палец, подобрала полосочку жареного лука, которая упала на скатерть, и с рассеянным видом отправила ее в рот, не глядя по сторонам, не смотрит ли на нее кто, потому что, если тебя не видели, то, значит, ты и не делал того, что сделал. Ее переполняла печаль, печаль беспричинная, просто некое колкое чувство, щемящая боль, порожденная роскошью столь изысканной трапезы в свете того, что жизнь твоя так ужасно пуста и во всем жизненном строе, за исключением ужина, царят аскеза и суровая экономия. Или это телефонный звонок Соне выбил ее из колеи, заставив высунуться в большой мир и узнать, что есть люди, которые живут в горах, укрытых свежим снегом, и едят черничный пай? Или печаль переполнила ее оттого, что миссионеры и впрямь забыли про ее день рождения? Кстати, и племянница тоже не подумала тетку поздравить.

Бриллиантовые, цветочком, серьги Ба, которые она не снимала даже когда спала, сверкнули в тусклом свете столовой. С рачительностью хозяйки слизнув последний мазок бобового пюре с разливной ложки, она принялась пересчитывать, сколько кебабов осталось и, значит, сколько их будет подано на следующий прием пищи.

– Но Хансама мог не все кебабы подать на стол, – сказал Дададжи. – Или даже не всю баранину приготовить.

На что Мина Фой, сочтя, что нет смысла настраивать себя против единственного человека, который постарался угостить тебя на твой день рождения, сказала лояльно:

– Мама точно знает, сколько кебабов в килограмме баранины.

Когда ножи и ложки были вылизаны, количество кебабов запомнено, а меламиновую посуду убрали, Дададжи поднял руку.

Когда он это сделал, Ба перевернула свою на удивление маленькую ладонь, светлая кожа которой указывала на кастовое превосходство – так считалось в те времена, когда Ба и Дададжи заключали свой брак. Кастовое превосходство обеспечило Ба завидный союз. Когда Ба перевернула свою ладонь, Мина Фой повторила за ней этот жест своей крупной смуглой рукой, похожей на руку отца. Хансама вышел с подносом, уставленным пузырьками с таблетками, и стал передавать их по одному Мине Фой, которая отсчитывала таблетки на ладошку Ба, а та, в свой черед, передавала их одну за другой мужу, и тот снисходил до того, чтобы самолично поднести ко рту стакан с водой. Витамины, фермент папайи для поддержки пищеварения, рыбий жир, аюрведический эликсир жизни «чаванпраш дабур».