Одиночество Сони и Санни, стр. 2

У Мины Фой сами собой стиснулись руки, лежавшие на коленях, когда она вспомнила, как в детстве гостила в родовом доме отца, где женщины побирались, подъедая то, что осталось после мужчин. А когда у девушек шли месячные, их изгоняли – даже из этого межеумочного житья! – в хижину на задах поместья, где они ели из глиняных мисок, которые после полагалось разбить над мусорной кучей, дабы не осквернять мир.

Дададжи собственнолично спас их от этой замшелой жизни. Да, что и говорить, у него железная воля и характер, как порох, но именно эти качества обеспечили Ба каждодневное место за обеденным столом из полированного красного дерева. А когда Дададжи вышел на пенсию, он взял ее в кругосветное путешествие, в которое они отправились вместе с его младшим братом Амалем Кака и женой Амаля Кака, потому что Амаль Кака тогда еще не украл наследие предков и в то время братья были близки.

Спустя столько лет с той поездки Ба и Дададжи не смогли бы припомнить ни единой достопримечательности, ни единого памятника, ни единого музея, но не в силах были забыть зеленый шарф, потерявшийся по дороге на Мачу-Пикчу, как и устройство, которое обещало рассказать в наушники записанную на пленку историю Ватикана, если они бросят в него монетку, но когда они бросили, этого не произошло, и они пошли жаловаться, а касса оказалась заперта на обед. «Нам что, вернуться через двадцать минут?» – спросили они охранника. «Где вы видели обед за двадцать минут?!» – возмутился охранник. Вот об этом они помнили, и еще о том, как страдали от несварения в Вене и целый день искали, где бы купить фрукты по разумной цене, но ничего не нашли. А в Лондоне, в отеле под названием «Букингем», где, как можно было надеяться, люди вас не обманут, им посулили, что завтрак будет включен в стоимость проживания, но это оказалось не так. А в Париже они сэкономили кучу денег, готовя себе на ужин рис и чечевицу в электрическом чайнике: Дададжи забирался на стул и отключал пожарную сигнализацию в гостиничном номере. В целом, французская кухня их разочаровала – из-за чего весь сыр-бор? Куда ни пойдешь, везде одни и те же бутерброды трех видов и два соуса. Этими их двумя соусами французы затерроризировали весь мир.

И вообще, в большинстве стран они отмечали, что местные жители не испытывают особого почтения к индийским туристам, в то время как за белыми туристами бегают и перед ними юлят. И поэтому жить лучше всего среди своего народа, строго придерживаясь собственных высоких стандартов. Сделав большой мир маленьким, Ба и Дададжи с удовольствием вернулись домой.

– Почему одиноко? – спросил Дададжи Соню. – Нам американцы показались самыми дружелюбными. Например, когда мы ехали в Гранд-каньон, мы забыли свои бананы в автобусе, так женщина выбежала за нами и догнала, чтобы их отдать. Ей даже пришлось потом дожидаться следующего автобуса.

– Они дружелюбные, – тоненьким голоском подтвердила Соня.

– И страна красивая, – сказал Дададжи.

– Да, – согласилась Соня.

– И так много пустых пространств!

– Так и есть, – сказала Соня, и они услышали, как Соня заплакала, а затем связь оборвалась.

Они вернулись на веранду: перезванивать еще раз было бы слишком экстравагантно. Солнце теперь тускло поблескивало над дымкой, вороны затихли, и горбатая айя, служанка, пришла подметать, волоча за собой метлу из прутьев в несколько раз длиннее ее самой. По глаза закутав голову краем сари, которое у нее было пыльного цвета, она вымела пыль из дома на веранду, а затем по очереди на каждую из широких и невысоких ступеней, ведущих в сад, где в сезон вызревали знаменитые аллахабадские розовые гуавы, развевая пыль поверх пыли, разрисовывая узором из пыльных гребешков все пространство до самой ограды.

К вечеру пыль прилетала обратно, забиваясь в дырочки в проволочных сетках от насекомых, осыпая филодендроны, оттеняя имя на привинченной к воротам табличке с надписью «М. Л. Шах, адвокат Верховного суда», устилая бумаги и папки, заставляя скрипеть клавиши пишущей машинки. Когда Соня была маленькой, Мина Фой показала ей – с некоторой бравадой своим бессчастием, – что, когда она плюет в раковину, слюна у нее бежевая, как пыль, поднятая грузовиком.

Ба и Дададжи не взяли Мину Фой в кругосветное путешествие, потому что к тому времени она уже доказала, что ей не везет, а когда кто-то урожден невезучим, не стоит насчет него и стараться. Тридцать три года назад Дададжи встретил дочь, вернувшуюся после шестимесячного замужества в родительский дом, молчанием, полным осуждения, хотя именно он устроил ей этот союз. Преподносилось все так, точно Мина Фой сама виновата в том, что ей не везет.

– У Мины вечно ничего не выходит, – заявляла Ба, отчего казалось, что Минину трагедию выстирали, сложили и упрятали в один из тех черных жестяных сундуков, что набиты сари и шерстяными вещами в приданое, переложенное шариками от моли и пережившее многие поколения.

Однако каждый год, в ознаменование дня рождения Мины Фой, шофер отмывал мылом автомобиль марки «посол Индостана», так ласково и по-дружески, будто то была не машина, а буйвол, и подъезжал к парадному портику, чтобы мать и дочь могли осмотреть наследство Мины Фой, фамильные драгоценности, хранящиеся в ячейке Государственного банка Бароды, третьего по величине банка Индии. По дороге они высаживали Дададжи у дома полковника на Торнтон-лейн, где он еженедельно играл в шахматы. Дададжи, в темно-синем блейзере с красным галстуком – выходя на люди, он всегда одевался официально, – присоединялся к полковнику, также в пиджаке и при галстуке дожидавшемуся его с шахматной доской на лужайке перед домом, и напоминал женщинам, чтобы через два часа они вернулись за ним.

На свой день рождения Мина Фой нарядилась в новое сари с фиолетовыми цветами. Ее мать была в таком же, но с рисунком зелеными волнами. Обе женщины перешли с хлопка на полиэстер, который находили более прочным, эффектным и легким в уходе. На ноги Мина Фой надела свои обычные голубые гавайские сандалии. У нее были потрескавшиеся подошвы, бородавка на носу, намек на усики и поросшие мягкими волосками ноги, которые она поглаживала одна о другую под своим сари, когда бывала довольна, или еще в постели, перед рассветом, когда тепло, уютно и в руке лежит тяжелая грудь. В ранний час придерживая свою грудь и лаская ноги, она делала это затем, чтобы к началу нового дня подпитать себя нежностью и добротой.

Мина Фой и ее мать прибыли в банк и с дневного света спустились в подвал, похожий на морг, где охранник с усами штопором и с винтовкой, относящейся к прошлому оружейному веку, сторожил металлические шкафчики, в которых хранились спящие сокровища. Служащий записал время их прибытия и придержал шаткую лестницу, чтобы Мина Фой смогла взобраться к семейной ячейке в самом верхнем ряду, откуда, передавая вниз выцветшие коробки и пластиковые пакеты, заметила в волосах служащего пришпиленную заколкой, подкрашенную хной накладку, и ощутила рану в его тщеславии. На коробках и пакетах значились названия давно закрывшихся заведений, имена, оставшиеся от минувшей эпохи величия: «Ювелиры Гопалдас Чандрапракаш и сыновья», «Ювелиры Бхагатрам Джайнарайн», «Ювелиры Хаджи Рафик», «Ювелиры К. Г. Султании Калькутта Валла».

Пластиковые пакеты от времени выцвели и потрескались, стянутые резинками, расплавившимися от летней жары, а потом затвердевшими вроде червивых наростов. И вата, в которую были обернуты драгоценности, от старости посерела, но блеск камней с возрастом только усилился. Мина Фой и ее мать восхищались сумрачными рубинами и изумрудами, шишковатыми жемчужинами со сливочно-молочным отливом, все это в веселом гуджаратском стиле смешано со стекляшками и простыми бусинами. Там были крупные, неуклюжие висячие серьги с бесценными кунданскими бриллиантами – та часть приданого Мины Фой, насчет которой Ба опасалась, что родственники мужа не отдадут их после развода. Когда же они отдали, чтобы убедительней доказать, что на них-то вины нет, Ба перевела дух – не от счастья, конечно, учитывая обстоятельства дела, а от облегчения, будто внутренности ее встали на место.