Одиночество Сони и Санни, стр. 26

Как-то ранней осенью Лала приехала в галерею с неким коллекционером.

– Соня, у меня к тебе просьба, – весело сказала она. – Распусти волосы. – Повернулась к коллекционеру: – Ну, что вы о ней скажете? – А потом: – Подойди к окну, Соня, не прячься!

Джентльмен – часы «ролекс», обручальное кольцо, телосложение боксера и непроницаемая физиономия человека, несколько выбитого из привычной ему колеи, – все-таки добродушно подмигнул Соне в знак того, что понимает, как ей это все диковато.

– Она протеже де Турьена-Фосса. Вы знакомы с ним?

– Я о нем слышал. Он очень оберегает свою частную жизнь. Я таких уважаю. «Жена диктатора» – это шедевр, диктатор изображен с симпатией. А в «Монд» недавно напечатали статейку о нем, так что слава его еще когда-нибудь сдетонирует, это лишь вопрос времени.

– Что вы думаете об этой выставке? – обратился он к Соне, указывая на экспозицию, вдохновленную проблемой отходов и выстроенную так, что к зеркалам были прикреплены веревочки, и на них болтались кусочки всякого хлама, который художник нарыл в мусорных навалах по всему миру, в том числе и в Мумбаи, и мумбайский датировался викторианской эпохой.

Соня почувствовала укол гордости, когда упомянули Илана, хотя понимала, что не должна. Еще больше ее расстроила просьба распустить волосы, и еще больше то, что она подчинилась, расплетя две свои уложенные крендельками косы. Лала, похоже, обхаживала клиента посредством Сони.

– Мусорный показ мусора, – ответила ему Соня.

Мужчина усмехнулся и сказал:

– Мне нравится эта девушка.

– Искусство с политической составляющей – все равно что политика, – добавила Соня.

В тот же день Лала, позвонив Соне, отчитала ее.

– Как тебе не стыдно! Ты взяла возмутительный тон, и если не изменишь своего отношения, я буду вынуждена просить тебя уйти. Твоя работа – продвигать искусство, представленное в галерее, и поддерживать непринужденный стиль общения. Я просто поражена тем, что Илан подсунул мне особу столь дерзкую и угрюмую. Ты попала ко мне безо всякого опыта. Тебе следует поучиться себя вести.

Час спустя коллекционер позвонил Соне домой. Лала, должно быть, дала ему ее номер.

– Скажу напрямик – так всегда лучше, – если вам угодно провести ночь в объятиях друга, я остановился в отеле «Ромаре», номер 313. Или же при отеле есть ресторан, мы могли бы встретиться там. Для меня такие дела никогда не сводятся только к сексу.

Соня выглянула из окна студии, которую сняла в субаренду у инструкторши по йоге, уехавшей, чтобы провести в оздоровительных ретритах несколько семинаров подряд. Чемодан этой женщины уже стоял наготове у двери, но ей и минуты хватило, чтобы привлечь Сонино внимание к тому, что здание напротив выкрашено в белый цвет, и поэтому в ее жилище как бы светло, даже если прямой солнечный свет внутрь не проходит. И к тому, что камин, это очевидно, не действует, но зато женские фигурки, вырезанные на каминной полке, – знаковые для любой феминистки, каковой, она в этом уверена, Соня является так же, как и она сама, поскольку это просто рационально. И еще она успела напомнить, что по закону сдавать эту студию в субаренду она не вправе, поэтому Соня всем, кто спросит, должна говорить, что они свойственницы по браку. После того как она ушла, Соня отметила оглушительную тишину и вид из окна, лишенный неба, но зато увешанный рождественскими гирляндами, без которых хоть ложись и помирай от тоски. Она достала свой амулет, Бадала-Бабу, безликого демона, и приложила его сначала ко лбу, а потом к сердцу.

Лала позвонила снова.

– Ну, так ты встретишься с Матиасом?

– Не хочется, – ответила Соня. – Мне хочется читать «Анну Каренину».

Разве Толстого, стоило ему взяться за перо, не охватывало возвышенное опьянение? Как удавалось ему совмещать это состояние с физической необходимостью заполнять словами бумажный лист? Каким жизненным впечатлениям он следовал – не мог же он не черпать из своего опыта! – и разве Соне не нужно сначала прожить жизнь и уж потом сочинять небылицы? Но все же писать означает отстраниться от жизни, изъять себя из нее. Если же попытаться балансировать между двумя этими установками, то разве не получится так, что ты живешь свою жизнь ради одной единственной цели – создать жизнь вымышленную, не ту, которая шла бы и шла своим естественным чередом, а такую, которую можно гнуть и формировать, претворяя подспудный замысел? И тогда это выбор не в пользу счастья, а в пользу эскапады, приключения, пригодного к тому, чтобы применить в сюжете. И все же Соне не хотелось спать с Матиасом.

– Девушке полезно – тебе ли не знать! – завести интрижку с мужчиной постарше, – сказала Лала. – Не говоря уж о том, что этот входит в тройку крупнейших коллекционеров Европы. Ты уже не ребенок. Образованный мужчина может и научить, и помочь. И, кстати, это заставит Илана ревновать. Не могу не думать, что для тебя это будет неплохо.

– Илана здесь нет, что ему ревновать!

– Может быть, он вернется, если дашь ему повод.

– Разве этот коллекционер не женат?

– Никому нет дела до жен. Пора тебе это понять. Адюльтер в европейском духе – нечто легкое, а отнюдь не надсада, вызывающая чувство вины. Кстати, одна из девушек, которую я недавно наняла в Сохо, очень отзывчива. Она хорватка, глаза адриатической синевы, волосы вороново крыло – хорватки очень красивы, в отличие от сербок и босниек. Так вот, я видела, как она посматривает на Матиаса. Он, конечно, урод, но уродство его экстравагантного типа, оно покоряет женщин.

Филиал в Сохо, это подразумевалось, функционировал как дом гейш, поскольку нескольких молоденьких сотрудниц Лала держала там именно для того, чтобы доставить приятность мужчинам, художникам и коллекционерам, пусть посмотрят на мир пооптимистичней. Вдохновленный в постели гибкой молодой женщиной, вы назавтра мыслите широко, затеваете что-то крупное, становитесь экспансивным и щедрым, делаете дорогие покупки, рассказываете о своей работе так, что кто угодно поверит: она чего-то да стоит. Умная молодая женщина возможности не упустит, и когда-то юная Лала сама играла в эту игру, нахватавшись в процессе достаточно знаний и влияния, чтобы сложить ценную коллекцию произведений искусства; теперь она поощряла к этому тех, кто моложе, под предлогом, что им помогает, хотя Соня часто ловила на себе жесткий взгляд и неприязнь, припрятанную за оскалом улыбки.

Позже тем вечером, открывая банку супа, Соня подумала, что коллекционеру, возможно, переспать с ней вздумалось потому, что так делал Илан. И в предложении, которое она получила, и в том, что Матиас обронил об Илане, улавливался намек на грядущую славу Илана. Переспав с девушкой скрытничающего гения, коллекционер мог бы получить некоторый перевес перед Иланом, накопать что-то полезное. А может, просто сработал примитивный кобелиный инстинкт: учуял конкурента, и засвербело помочиться на том же месте.

Лето подходило к концу, когда среди дня в галерее зазвонил телефон.

– Соня! Это я! Я здесь! Я в Нью-Йорке. Когда ты сможешь приехать? Давай немедленно! Я у себя в квартире, – сказал Илан.

– Почему ты не звонил мне все это время?

– Не ворчи! Давай лучше радоваться тому, что скоро увидимся. Я ездил рисовать – и, поверь, я так по тебе скучал! Но я молодец, не так ли? Я знал, где тебя найду, я знал, что Лала за тобой присмотрит!

Почему Соня поверила ему? Но ведь поверила же, поверила, что их веселая и уединенная жизнь, их невинная и жутковатая жизнь, их существование на волшебном острове, словно на картине, словно в книжке, сможет начаться заново.

Она пораньше ушла из галереи и поехала на метро туда, где Нью-Йорк был оседл и богат: широкие полосы чистых, светлых, как песок, тротуаров, и швейцары в униформе, сидящие за высокими стойками в мраморных вестибюлях. Она подошла к изящному зданию из известняка, украшенному причудливой башенкой с видом на Гудзон, нажала слоновой кости кнопку на латунной панели с надписью «де Т.-Фосс», услышав осиное жужжание, толкнула тяжелую стеклянную дверь, обрамленную кованым узором в виде лилий мадонны, шагнула в золотистую полутьму холла. Когда лифт поднялся на самый верх, двери раздвинулись прямо в квартиру Илана – и она оказалась в его объятиях, мгновенно вспомнив прикосновение его рук, то место у него между ухом и шеей, куда точно угодил ее нос, тот самый запах лимонного мыла.