Одиночество Сони и Санни, стр. 25

– Нет, и меня это меньше всего волнует, – сказал Санни. – Лучше не вмешивайся, ма. Ты думаешь, это безвредно, а это вредно.

У Бабиты сердце подпрыгнуло.

– Кто это вмешивается? – воскликнула она и поторопилась добавить, чтобы подчеркнуть, что суть вовсе не в том, что она не хочет, чтобы Санни кого-то себе подыскал, а просто не этого человека и не сейчас: – Ты сам подыщешь себе кого-нибудь, когда будешь готов!

– Ну, я-таки уже подыскал! – вырвалось у него, подстегнутое обидой Уллы.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня есть девушка! – закричал он так, будто эта девушка его уже допекла.

– Кто она?

– Неважно кто! И в любом случае, это ненадолго.

– Правда?

– Да! Особенно при всей той ерунде, которую вы тащите в мою жизнь!

Бабита немедля позвонила полковнику, перекрикивая ворон по оба конца линии.

– Санни не заинтересован, – сообщила она. – Ему нужен кто-то посовременней.

– Отлично! – обрадовался полковник, потому что это означало конец вражде с женой, которая считала, что их коварно принудили выменять Санни на кебаб.

Но теперь, когда Бабита разобралась с Соней, до нее достучалась ошеломляющая новость о том, что у Санни в Америке есть подруга.

В полвосьмого утра вошла Винита с чайным подносом и газетой. Бабита первым делом открыла страницу о путешествиях и нашла отчет про круиз по Аляске. Для индийских детей, добившихся чего-то в Америке, стало этаким пунктиком дарить родителям круиз по Аляске, позволяющий тем в течение недели испытать то, что они всю жизнь желали потомству, – блаженную возможность притвориться, что они не индийцы и что никакой Индии нет. Там, на Аляске, они могли вдосталь наглядеться на белых людей, на пустынные белые пространства и уговорить себя, что оно так и есть. Но страннее всего то, рассудила Бабита, что в стремлении смыться из Индии считывают патриотизм: дескать, если был достойным индийцем, так и быть, станешь американцем.

Часть IV. Это все любовь

Глава 13

Лала сказала Соне, что, когда она в 1969 году открыла свою галерею «Сохо Лелуп», район Сохо выглядел так же, как Дамбо сейчас.

Шесть дней в неделю Соня выходила из своей съемной квартирки-студии и направлялась в галерею «Дамбо Лелуп», с четверть часа вышагивая мимо заброшенных складов, и однажды едва избежала убийства возле китайской закусочной, где толклись мальчики и мужчины с золотыми зубами, а также скопище обдолбанных типов, которые приплясывали, спотыкались, падали и просили милостыню по дороге к метро. Сонин путь лежал мимо торговой компании «Гуд Форчун» и таинственного, заброшенного буддийского монастыря, огороженного колючей проволокой. Жилой массив «Фаррагат» оставался слева; справа негромко жужжала подстанция энергокомпании «Кон эд». В мусорном баке возле пекарни крысы сражались с голубями за лежалый лаваш, а от военно-морской верфи, кишащей стаями зараженных лейкозом кошек, несло затхлой трюмной водой. Соня шла мимо пустыря, где из шланга мыли грузовики, мимо мастерской, где штамповали для промышленных целей мойки, мимо ресторана «Лос папи», мимо огромной парковки, заваленной химическими отходами, собственниками которой являлись «Свидетели Иеговы» [19]. Вниз от роскошной высотки, кукиша беднякам, она спускалась к реке, минуя лабиринт офисных помещений, арендуемых хасидами, и гастроном с вечно липким полом, принадлежавший добродушному сирийцу в очках. За кассой стоял непалец; эквадорцы и колумбийцы распаковывали ящики с пятнистыми фруктами и вялыми овощами, раскладывали их на синтетической травке, готовили сэндвичи с курицей в панировке, салями и сыром, а также салаты на майонезе, затягивая их пищевой пленкой. Здесь, где крысы освоили каждую выбоину и трещину в стенах и тротуарах, ежедневно велись фотосессии: модели демонстрировали гламур в антураже разрухи и крикливый шик в контрасте с нищетой. На набережной, где предполагалось разбить новый парк, непорочные корейские невесты фотографировались на фоне Бруклинского моста. Здесь строились планы заработать тьму денег; стук отбойных молотков не умолкал.

Отперев и подняв металлическую решетку, Соня открыла галерею, которая находилась почти прямо под посверкивающими путями метро. Прислушалась к грохоту транспорта, к вертолетам над головой, с которых туристы разглядывают город или богатеи добираются ими в свои летние резиденции на Лонг-Айленде, а иногда это жужжат вертолеты нью-йоркской полиции. Так каков же Нью-Йорк, крутой и классный? Или невыносимый, шумный и беспросветный?

Соню наняли для того, чтобы она сидела в этой галерее и моднющим своим видом вносила вклад в превращение района в злачное местечко для миллионеров. Было скучно – от зевоты скулы сводило. Она решила дочитать «Анну Каренину», которую начала в Вермонте, попыталась и не осилила, было не до того. Анна в поезде, возвращаясь домой к скучному мужу, не могла вчитаться в английский роман, потому что ей не терпелось прожить ту свою жизнь, что описана в книге. Вот и Соня теперь тоже едва справлялась с «Карениной», потому что, стоило за книгу засесть, как ее охватывал трепет. Даже, верней, зуд, невыносимый почти, божественный зуд, от головы до пят. Какая тьма наблюдений и зоркости, сколько труда на то, чтобы такая книга сложилась! Соне страшно хотелось сесть и самой за свою приняться. Она начала делать заметки, набрасывать зарисовки, фиксировать куски разговоров. Так, она записала многое из того, что говорила Лала, потому что та выдавала порой нечто столь поразительное, что Соня и не слушать ее не могла, и не корчиться внутренне от отвращения – тоже.

– Тебе повезло – рассуждала Лала, – от немцев ты унаследовала рост и длинные ноги. Но лучшая помесь – это квартероны, те, кто черный на четверть.

– Не вздумай вступить в брак с японцем, – наставляла она, – они всю ночь храпят, даже женщины, из-за носа. И если родятся дети, они вырастут кривоногими.

– С чего вы взяли?

– Приятель рассказал, который встречался только с японками. Если за китайца выйти, ноги будут нормальные, но с японцами – нет. Никто не знает, почему это так, загадка.

– Мексиканцы, – продолжала она, – созданы для физического труда и не очень успешны в науках. Из иммигрантов в Америке они самые неудачливые, потому что некрасивы и никогда не выберутся из рабочего класса.

– Одна из причин, – уверяла она, – по которой симпатии на стороне палестинцев, заключается в том, что они красивы, а красивых почему-то всегда жальче, когда с ними не так обращаются. То же самое и с курдами, которые красивее турок.

– Все албанцы – воры, – припечатывала она. – Но ливанцам доверять можно. Я много раз в этом убеждалась.

– Кто самый умный? – спрашивала она. – Евреи, это же очевидно. Мы всегда это знали.

– А вот вы, индийцы, – отмечала она – вы странные. Так хотите понравиться! Домогаетесь благосклонности, как маньяки!

– Признаюсь, – говорила она, – арабов я не люблю, но восхищаюсь персами и османами. Падение Османской империи стало одной из мировых трагедий.

– Я сказала своей подруге, – делилась она, – у которой художественный фонд в Марселе, что если пригласишь русских, то увидишь, что они пьют как безумные и прудят в постель.

– Познакомилась с парнем с Гаити, черным-пречерным, – рассказывала она, – и мы стали большими друзьями. Он был очень воспитан, умел носить пиджак и пользовался отличным одеколоном.

Этот ветхий расовый лексикон, как ни странно, сохранился в гостиных влиятельных людей наряду с ностальгией по прошлому, живучей до такой степени, что она могла еще накопить сил и дать новый импульс. В свое время отец Лалы служил чиновником во французских колониях, так же как отец матери Илана – в британских.

– Колониализм возник и расцвел потому, что в нем были свои достоинства, – вещала она. – И первейшим образом это была любовь. Ты ведь знаешь, все восточные налюбоваться не могут на белую кожу. Именно потому британцы – горстка британцев! – завоевали всю Индию. И моему отцу нравились смуглые женщины, он находил пресными тех девушек, с которыми рос. О, женился он, конечно же, как полагается, но приключений хватало!