Игра Олимпа: Освобождение (ЛП), стр. 12

Всё тот же я.

Только одним грузом меньше.

Один сантиметр был защитой.

А это… свобода.

Будто часть меня заживает; множество маленьких кусочков снова собираются вместе, находят правильное место и соединяются друг с другом.

— Мне нравится, — успокаиваю я его. — Хотя думаю, что это первая и последняя настолько радикальная стрижка. Длинные волосы были щитом, да, но ещё и эстетическим выбором, который мне нравится больше. Просто мне нужно было хотя бы один раз увидеть себя с короткими волосами.

— Иначе ты лишишь Ареса его шуток, а нам будет их не хватать, — шутит брат.

Джаред, Леголас, Тарзан, Иисус… Боже, возможно, стоит пересмотреть решение больше никогда так коротко не стричься.

Внезапно я оказываюсь в крепких объятиях, которые вырывают меня из мыслей. И когда Хайдес отвечает на них, я понимаю, что первым обнял его именно я, и чувствую, как жар разливается по лицу, заставляя меня покраснеть.

— Sas efcharistó, — шепчу я, прижимая его крепче. («Спасибо» по-гречески.)

— Не за что.

Я первым размыкаю объятия, потому что на сегодня с сентиментальностью ещё не закончил.

— Я должен кое-что тебе отдать.

Лав уже знает, что именно, потому что только благодаря ей эта вещь оказалась у меня и теперь я могу подарить её брату. Её нашла группа SWAT во время обысков на Олимпе много лет назад. Я так долго ждал, прежде чем отдать её Хайдесу, и сам толком не знаю почему.

Потому что с самого детства тебя до ужаса пугает необходимость показывать чувства и делать настолько эмоциональные вещи, — шепчет часть моего мозга. Та самая часть, которая со временем становится всё яснее, взрослее и осознаннее.

Хайдес приподнимает бровь, и шрам с левой стороны лица слегка искажается.

Я иду в спальню и открываю верхний ящик тумбочки, где уже давно бережно храню эту вещь. Когда протягиваю её Хайдесу, он смотрит так, словно вообще не понимает, что это.

— Это машинка из Lego, — объясняю я.

— До этого я и сам догадался. Но… зачем?

Иногда я забываю, что их воспоминания о приюте пострадали из-за отвратительных настоев из цветов лотоса, которыми нас заставляли пить, чтобы стереть память. Тех самых, которые я тайком вызывал у себя обратно, лишь бы ничего не забыть.

— Садись. Это хорошая история. Я тебе расскажу.

Глава 5. ВМХ

В семейном контексте Аполлон выступает носителем равновесия и защиты, но при этом способен быть беспощадным. Он часто действует вместе со своей сестрой Артемидой и мстит за мать Латону за нанесённые ей оскорбления и причинённое насилие. Он преданный сын и отец, готовый убить ради своих детей. Но ещё он брат, способный отложить конфликт ради восстановления гармонии, особенно в отношениях с Гермесом.

Он олицетворяет божество, склонное восстанавливать порядок в кровных узах.

Приют «Сент-Люцифер»

Другие дети шепчутся об Уильяме.

Самый распространённый слух — что он немой. Они решили так потому, что он ни разу ни с кем из них не заговорил и они видели, как с сотрудниками приюта он общается только жестами.

Второй по популярности слух, если точнее, даже вопрос: почему у него волосы длиннее, чем у остальных мальчиков. Короче, чем у девочек, но «определённо слишком длинные» для мальчишки.

Некоторые говорят, что он, должно быть, сумасшедший, и специально повышают голос, чтобы он услышал.

Другие бормочут, что хорошо, что он ни с кем не разговаривает, потому что и без того не выглядит приятным.

Уильяму всё равно. Для него «Сент-Люцифер» — ужасное место, где каждую ночь ему приходится вызывать у себя рвоту после странной жидкости, которую его и остальных детей заставляют пить после тестов.

Каждый его день проходит точно так же, как предыдущий и следующий. Подъём в восемь утра, потом завтрак, занятия, обед, час игр и отдыха, предназначенный для того, чтобы дети учились общаться друг с другом, и ужин. В девять все должны быть в постели. В половине десятого выбранных для тестов уводят в скрытое крыло приюта. Их интеллектуальные способности проверяют загадками и заданиями, ответы записывают и фиксируют, а затем отправляют обратно в кровать после настоя из цветов лотоса, который постепенно стирает воспоминания.

Каждую из этих частей дня Уильям проводит один.

Но и это его не волнует.

Единственного ребёнка, который относится к нему не так, как остальные, зовут Малакай. О нём тоже шепчутся, только иначе — со страхом. Дети предупреждают друг друга держаться от него подальше.

Малакай здесь с младенчества: его нашли возле мусорного контейнера, когда ему был всего один день. Уильям часто думает о том, насколько тяжело ему, должно быть, приходится. Ответ приходит сам собой, когда он случайно наблюдает за ним. У Малакая всегда злое выражение лица, словно он ненавидит весь мир, даже самого себя. Слишком сильное чувство для такого маленького ребёнка.

Малакаю, как и Уильяму, плевать на шёпот за спиной. Он настоящий ураган: носится по саду с криками, со всеми ссорится, постоянно получает наказания на занятиях и отказывается есть большую часть того, что ему подают в столовой.

Дети в «Сент-Люцифере» почти боятся его, настолько, что иногда начинают сомневаться, действительно ли именно Уильям здесь самый странный.

Через две недели после появления Уильяма Малакай вдруг замечает, что ни разу с ним не разговаривал. Он видит его там — с чуть длинноватыми каштановыми волосами, тусклыми зелёными глазами и нахмуренным лбом, когда тот пытается собрать из Lego что-то совершенно непонятное.

Всё ещё тяжело дыша после бега, Малакай подходит ближе.

— Эй.

Уильям смотрит на него, а потом возвращается к своей игре.

— Как тебя зовут? — не отстаёт тот.

Никакого ответа.

— Ты немой, как говорят остальные?

Уильям едва заметно улыбается и пожимает плечами.

Ему всё равно.

Детский разум работает странно, необъяснимо и удивительно. Именно эта реакция Уильяма заставляет Малакая сесть рядом. Его короткие ноги широко расставлены, ступни болтаются, потому что он не способен просидеть неподвижно дольше двух секунд.

— Что строишь? — спрашивает Малакай.

Уильям не удостаивает его объяснением. Изо рта не вырывается даже вздоха. Даже движения у него кажутся беззвучными. Единственный звук — стук деталей Lego, которые сталкиваются, соединяются, разбираются и снова собираются.

Малакай изучает незавершённую фигурку так, будто перед ним самая сложная головоломка на свете. Потом начинает догадываться.

Машина?

Он не знает, что Уильям любит автомобили, потому что, будь у него машина, он мог бы сесть в неё и сбежать отсюда. В конце концов, если одна машина привезла его сюда, другая может увезти прочь.

— Это машина! — кричит Малакай, гордый тем, что разгадал загадку.

Уильям кивает — настолько загадочно, что этот жест вполне может означать что угодно.

Когда Малакай берёт деталь Lego, собираясь помочь, руки Уильяма замирают, а глаза мгновенно устремляются на нового товарища. Во взгляде смешиваются оскорблённость и удивление, но новенький этого не замечает. Или, что вероятнее, решает проигнорировать.

За полчаса, вместе и почти не говоря ни слова, они собирают маленькую машинку из Lego. Красную, яркую, с чёрными колёсами. К сожалению, совсем не тот вид транспорта, на котором Уильям мог бы сбежать из «Сент-Люцифера», но благодаря ей он узнаёт, что не все дети считают его странным и не все видят в нём только его избирательный мутизм.

Недели тянутся медленно, но для Уильяма они уже не похожи на прежние.

Появилось кое-что новое: Малакай. Или Кай, как его некоторые называют. После очередных неприятностей и нескольких ссор он ложится рядом с Уильямом и наблюдает, как тот строит из цветных кубиков всё новые вещи. У них даже появляется собственная игра: Малакай должен угадать, что именно пытается построить Уильям. Если угадывает — выигрывает. Что именно, он и сам толком не знает, но ему всё равно весело. А заодно он без остановки болтает, даже не получая ответа.