Игра Олимпа: Освобождение (ЛП), стр. 11

Она также объяснила, что сложные отношения с моим приёмным отцом Кроносом хорошо объясняют мои постоянные метания между желанием приблизиться и стремлением отступить. И что в конечном счёте решение принадлежит только мне, а правильного или неправильного варианта здесь нет. Что бы я ни выбрал — это нормально.

И сегодня, сидя один в машине, я снова ловлю себя на том, что хочу вбить Портленд в навигатор.

Я звоню первому человеку, о котором думаю всякий раз, когда мне тяжело и я понимаю, что один не справлюсь.

Хайдес отвечает после первого же гудка.

— Эй.

— Привет. Я не мешаю?

— Нет, я пью фрап… кофе.

На мгновение я улыбаюсь, но тут же снова становлюсь серьёзным.

— У меня опять странные мысли.

— Лорел? — сразу спрашивает он.

В последнее время, когда я снова и снова прокручивал в голове, встречаться мне с биологической матерью или нет, чаще всего говорил об этом именно с Хайдесом. Однажды вечером он помог мне пережить приступ паники, а потом уложил в постель, как отец укладывает ребёнка.

Я молчу так долго, что он снова заговаривает:

— Хочешь к ней поехать? Опять об этом думаешь?

Я киваю, а потом вспоминаю, что он меня не видит.

— Можешь приехать ко мне? — шепчу я.

Он не спрашивает, где я нахожусь. Не спрашивает, всё ли со мной хорошо. Не тратит время на другие вопросы.

— Скинь геолокацию.

Мне почти слышно, как он встаёт и ножки стула скребут по полу. Тем временем я открываю сообщения на телефоне и отправляю ему точку, где припаркован, — всего в нескольких кварталах от кабинета психолога.

— Приеду, как только смогу.

Это последнее, что он говорит перед тем, как закончить звонок.

Правда в том, что мне не нужно обсуждать с кем-то очередной приступ нерешительности и очередной кризис. Желание поехать к ней сейчас слабое, словно почти погасшее пламя. Проблема — в растёкшемся воске, в остатках того огня, из которых рождается уже другая, настойчивая мысль.

И для этой идеи мне нужны мой брат и девушка, которую я люблю.

Я отправляю сообщение и Лав:

Аполлон: Увидимся дома примерно через час? Если сможешь.

Хайдесу требуется полчаса, чтобы добраться до меня. Он находит мою машину и садится на пассажирское сиденье, не сказав ни слова. Одно его физическое присутствие ослабляет напряжение, сковывавшее всё моё тело. Будто теперь вокруг стало больше кислорода, которым я могу дышать.

Я завожу двигатель и молча выезжаю на дорогу. Хайдес уважает моё молчание и смотрит в окно так, словно происходящее совершенно нормально. Он всегда так делает, когда я звоню ему во время очередного экзистенциального кризиса, а я до сих пор не смог перебороть свою застенчивость и сказать, что ценю это больше любого другого жеста на свете.

Чувствовать себя нормальным — единственное, что мне сейчас нужно.

На первом красном светофоре я нарушаю молчание.

— Я не хочу ехать к Лорел.

— Хорошо.

— Но хочу сделать кое-что другое.

Краем глаза замечаю, как он поворачивается ко мне.

— Я слушаю.

Я жду зелёного. Трогаюсь слишком резко и едва не глушу двигатель.

— Поедем ко мне.

— Чтобы?..

Глубокий вдох.

— Подстричь мне волосы.

До меня доносятся только звуки уличного движения, автомобильные гудки и крики людей снаружи. Хайдес рядом со мной полностью онемел. Несколько раз открывает рот, а потом снова закрывает. Наконец хмурится.

— Один сантиметр?

Мы уже делали это раньше — в тот вечер, когда Уран взломал наши телефоны, чтобы установить приложение «Пандора», которое должно было раскрыть наши секреты. Мой оказался первым: признание в том, что Кронос заставлял меня заниматься сексом с жёнами мужчин, с которыми ему нужно было заключить важные сделки и которых он хотел расположить к себе.

Длинные волосы стали для меня бессознательной защитой от этих женщин. Всё из-за той одной, которая ушла, так и не продолжив секс, только потому, что с длинными волосами я казался ей менее мужественным и менее привлекательным. После этого я позволял им расти и никогда не подстригал, надеясь, что кто-нибудь ещё подумает так же и мне не придётся с ней спать.

Коротко подстричь волосы для меня означало бы отпустить ту часть своей жизни — ту, которую я, конечно, никогда не забуду, но которую теперь наконец могу назвать закрытой главой.

Доктор Уилсон научила меня, что всё, что я выбираю делать для себя и что не причиняет вреда окружающим, — правильно. Даже если поначалу мне от этого больно.

Я понемногу учусь прислушиваться к себе.

И знаю, что должен подстричь волосы.

— Ты уверен? — голос Хайдеса возвращает меня в настоящее.

— Коротко, да. Примерно как у тебя.

Я паркуюсь, затягиваю ручник и всё равно не двигаюсь с места.

— Понимаю, — тихо говорит он. — Тогда подстрижём.

Он отстёгивает ремень и уже собирается выйти, но затем поворачивается ко мне, всё ещё неподвижному.

— Ты ведь умеешь стричь так, как у тебя самого? — уточняю я.

Его губы едва заметно дрожат, уголки ползут вверх — ещё немного, и он рассмеётся.

— Сделаю всё, что смогу. Выходи давай.

Ох. Совсем не это я хотел услышать. И ради чего мы столько лет над ним издевались, если он даже не может гарантировать мне нормальную стрижку?

Моя дверь распахивается. Хайдес уже стоит рядом.

— Давай, брат. Ты пережил вещи куда страшнее, чем стрижка в моём исполнении.

Он не ошибается.

Мы поднимаемся в квартиру, и, когда переступаем порог, Лав уже там. Она ходит туда-сюда по гостиной, скрестив руки на груди, а в глазах полно тревоги.

— Наконец-то! — восклицает она. — Что случилось? Всё нормально?

— Мне нужна была и она, — сообщаю брату. — Но, наверное, стоило хотя бы немного её успокоить после того, как я написал сообщение и исчез.

Хайдес вздыхает.

— Isos. («Возможно» по-гречески.)

— Так что происходит?

Я иду к кухонному ящику и достаю ножницы, подходящие для волос. Слегка ими размахиваю и готов поклясться, что оливковая кожа Лав с каждой секундой становится всё бледнее.

— Стрижём волосы. Мне это нужно.

— Один сантиметр? — уточняет и она.

— Нет. Коротко. Как у Хайдеса.

Она широко распахивает глаза.

— Ты уверен, что хочешь это сделать?

— Да. Для меня важнее сам жест. Сегодня я должен их отрезать после стольких лет отказа и травм.

Она тоже не пытается меня переубедить. И, если не считать первого мгновения потрясения, складки на её лбу разглаживаются и исчезают. На лице появляется мягкая улыбка, и она кивает в сторону ванной.

— Идём.

В тот день, когда я подрезал волосы, я был разбит на куски. Мне казалось, сердце вот-вот перестанет биться; всё это время я словно находился без воздуха, с головой под водой и полностью застывшим телом.

Сегодня я уже не разбит, но ещё и не целый. Я человек, который собрал некоторые свои части обратно и ждёт момента, когда сможет соединить все остальные. Я больше не под водой — моё лицо над поверхностью, и я дышу широко раскрытым ртом, пытаясь унять жжение в лёгких.

Я крепко зажмуриваюсь и слушаю, как лезвия ножниц снова и снова смыкаются и расходятся. Руки брата осторожны, хотя иногда я чувствую, как они колеблются. Он говорит, куда наклонить голову, когда держать её ровно и не двигаться, обходит меня кругом и поправляет каждую сторону.

— Готово.

Стоит такая тишина, что удары сердца грохочут у меня в ушах.

Я не смотрю на своё отражение. Первое, к чему устремляется взгляд, — Лав. Она улыбается во все тридцать два зуба, щёки раскраснелись и округлились. Но настоящее чудо — её глаза. Они сияют.

— Я нормально выгляжу? — шучу я.

— Ты прекрасен, — шепчет она.

Хайдес изображает кашель.

Лав фыркает.

— И ты был отличным парикмахером. Молодец.

Он похлопывает меня по плечу, предлагая наконец оценить результат.

И только теперь я встречаюсь взглядом со своим отражением в зеркале. Шок выбивает из равновесия, хотя я и был, и до сих пор остаюсь абсолютно уверен в своём решении. И всё же чем дольше смотрю, тем сильнее узнаю себя.